16 декабря 1905 года

Продолжаю записывать.

Главное различие людей не в том, как они думают: богаты ли мыслями, и широкий ли круг обхватывает их мысль, и много ли они знают, т. е. помнят, а в том, чтò они думают, чтò привлекает к себе их мысль, и чтò они знают, т. е. запоминают.

Писал немного Алек[сандра] I. Но плохо. Пробовал писать воспоминания — еще хуже. Два дня совсем ничего не писал.

Все нездоров желудком и был очень сонен умственно и даже духовно. Ничто не интересует. Такие периоды я еще не привык переносить терпеливо. — В Москве продолжаются ужасы озверения. Известий нет, поезда не ходят. Иногда думаю написать соответственно Обращению к Царю и его п[омощникамъ] — к интелигенции и народу. Но нет сильного желания, хотя знаю ясно, что сказать. — Все борюсь с своей антипатией к N. N. и почти безуспешно. Вчера он не понял, начал из середины, не понимая, и у меня заколотило сердце. Colère rentrée еще хуже. Надо, надо победить. От Ч[ерткова] телеграмма. К[онецъ] В[ѣка] вышел 23, 10. Из Москвы ничего не знаю. Записать надо:

1) Часто прямо чувствую, (мож[етъ] б[ыть], это и заблуждение, прелесть), что через меня хочет пройти, требует выражения мне ясная истина, и я все не могу облечь ее в наиболее доступную форму. Истина эта простая, до глупости простая: что людям лучше жить не каждому для себя, а для всех, как хочет того Бог. И что это лучше и для тела и для души. Может быть, и удастся сказать это. Разумеется, не для того, чтобы меня хвалили или чтобы радоваться на то, что я сделал, а для того только, чтобы сделать, что должно. — Только бы быть поджожками костра. Пускай сгореть прежде, чем займется костер.

2) Смотрел, одеваясь, на портрет Гарисона и подумал о том, как он был велик, когда издавал свой «Non-resistant» и как потом — не то что опустился, а стал незначущим, когда ездил в Англию и говорил речи и занимался женским вопросом. Подумал об этом, прикинул на себя, и так мне ясно стало, что все мы орудия Божии, что Он проявляется через всех нас и не исключительно и больше через кого нибудь одного, а через всех: в одном в одно время и для одних людей, в другом в другое время и для других людей. Все мы равны, все — органы Бога; в одном он больше открыт в одно время, в другом — в другое. Так и надо смотреть на людей, на всех людей.

Да, еще: ясно пришел в голову рассказ — сопоставление параличной старушки, радующейся на то, что может уже до печки дойти, с плешивым Потоцким: «Ah, que je m’embête!»