15 декабря

Недоволен очень я вчерашним днем. Первое, что ничего не сделал касательно опекунского Совета; второе, что ничего не писал, и третье — начал ослабевать в убеждениях и стал поддаваться влиянию людей. — Встать очень рано, с утра почитать, потом заняться дневником, писаньем и письмами, в 12 часов ехать в Совет, к Евреинову, к Крюкову, к Аникѣ[евой] и к Львову; обедать дома и писать еще; потом в Театр и опять заниматься дома. —

Правила для О [бщества]. Не переменять названия, а всегда называть одним и тем же манером. —

Ни малейшей неприятности или колкости не пропускать никому, не отплативши вдвое.

Ходил к Ал[ексѣеву] говорить о походе, к брату, где б[ыли] П[ерепелицынъ] и А[лиферъ?], и к С[улимовскому], с к[оторымъ] поехал за дудаками. Весь вечер мечтал и думал. Мне б[ыло] грустно, тяжело. Я б[ылъ] несчастлив. Действительно, положение мое тяжело. Но как мне не благодарить Бога, что Он дал мне познать настоящее счастие, к[оторое] состоишь в одобрении совести; но нельзя надеяться на это счастие, как на счастие плотское. Оно понятно только для того, кто пережил его, т. е. для того, кто постоянно делает добро и идет по пути к нему. Неговоря о небольших отклонениях с пути добра, я делаю дурно, что иду в поход — и это более всего может нарушить истинное счастие, к[оторое] я должен бы испытывать. Но все обстоятельства так сложились, что мне кажется, Пров[идѣнiе] хочет этого. Молю тебя, Господи, открой мне свою волю. Чтобы быть счастливым, нужно постоянно стремиться к этому счастию и понимать его. Оно зависит не от обстоятельств, а от себя. —

Разбудила А[лександра] Н[иколаевна]. Я у. ее и она унесла 25 р. с. На гимнастику очень опоздал, переправляя 3 тетр[адь] Ю[ности]. Голова болит, обедал у Дюсо с Тишкевич[емъ]. Дон Жуан. Поэти[ческая] вещь очень. У меня Ботк[инъ], Аннен[ковъ], Стал[ыпинъ], Бремер и Писем[скiй]. Этот гадок. Оправдывался. Аннен[ковъ] прелестен.

Утром думал о журнале — возможно. Надо старое с выбором по всем отраслям. О Грег[орианском] и Юлиан[ском] Календаре. О соске. Вчера читал о смертности детей статью Португалова. Наколол дров, истопил, сейчас иду за дровами и к Богоявл[енскому].

Исходил верст 15. Пришел в 5. Обедали Берсы. Я ушел в свою комнату, читал. Письмо Хилкова к Чертк[ову] и его ответ, об исповедании веры и отречении от церкви и государства. Соня за обедом сказала: надо быть совсем глупой, чтобы верить другому, не иметь своих мыслей. Я сказал: никто не имеет своих мыслей, а дело только в том: следовать ли мыслям Христа или М-me Minangois. Она больше и больше чувствует тяжесть своей жизни, но при моей жизни едва ли изберет иной путь. Я уж не жалею. Так должно быть.

Написал Черткову коротенькое письмо. Из Смоленск[ого] вокзала выбегают собравшиеся ехать рекрута, нарядные, гибкие, свежие, молодые. Цвет молодежи, весь цвет берут и развращают. —

11 дней не писал. Жил приблизительно так же: так же гулял и молился, так же медленно подвигался в писании своей статьи. — Были 1) Русанов с Буланже. Очень радостное оставили впечатление. Потом Буткевич Анатолий и Андрей. Известие о том, что жандарм собирался ко мне по случаю отсылки Буткевичем гектографированных статей. Потом Анат[олий] Бут[кевич] с женою. Очень хорошие, радостные. Перед ними еще старый человек, Самарский каретник Панов, отрицатель православия, вольнодумный самобытный христианин. Слишк[ом] занят отрицанием. Потом Диллон. Нынче только уехал. Мне было тяжело отчасти п[отому], ч[то] я чувствовал, что я для него матерьял для писания. Но умный и как будто с возникнувшим религиозным интересом. Сейчас проводил Булыгина. Надо помогать ему духовно, и я старался, как умел. Нынче утром вышел, и меня встретил Илья Болхин с просьбой простить: их приговорили на 6 неде[ль] в острог. Очень стало тяжело, и целый день сжимает сердце. Молился и еще буду молиться и молюсь, чтобы Бог помог мне не нарушить любви. Надо уйти. — Забыл записать славного милого гостя — Пошу. Он очень хорош, ясен, открыт, правдив, чист, и такова же Маша, и мне радостно. За это время думал: Записано следующее:

1) Прежде общий идеал, потом сознание возможности осуществления идеала, потом осуществление идеала. Так записано, но я не помню ход мысли и всё значение этого.

2) Благодаря цензуре вся наша литературная деятельность праздное занятие. Единое, что нужно, что оправдывает это занятие (литературой), вырезается, откидывается [цензурой]. Вроде того, как если бы позволяли столяру строгать только так, чтоб н[е] б[ыло] стружек. И напрасно думают писатели, что они обманут правительственную цензуру. Обмануть ее нельзя, как нельзя обмануть человека, к[оторому] бы потихоньку, без ведома его, хотели бы поставить горчичник. Как только начнет действовать, он сорвет его. —

3) Поша показывал мне письмо к нему Обол[енского], в к[отором] он осуждает меня в бессердечии. Мне б[ыло] больно, праздно, бесцель[но] больно, как мне показалось сначала, т[ак] к[ак] я не мог ничего извлечь себе — душе на пользу из его суждения; одно я видел, что он имеет зло на меня. И мне это б[ыло] больно, как Д[енисенко?] и т. п. Но польза и в таком осуждении есть, и большая. Как ни старайся угодить людям, ты никогда не угодишь всем, и если ясно видишь это, то поневоле перестанешь заботиться об угождении им и начнешь угождать одному Богу.

4) С разных сторон и в жизни, и в своем писаньи все чаще и чаще прихожу к мысли о том, что люди мыслят большею частью в той мере, в к[акой] они не святы, не с тем, чтобы найти истину, а только с тем, чтобы им оправдать и возвеличить себя. Только святой может мыслить совсем правильно, и только мысль святого плодотворна. Люди же грешные полны желаний, отвращений, ожиданий, пристрастий, и мысль служит им. Картина, сюжет кот[орой] обличает нас, кажется нам технически плохою, и наоборот. — Так что для того, чтобы понять предмет, нужно не вникать в него, думать, разбирать его, а нужно очищать свое сердце от желаний, пристрастий, надежд мирских — от греха, увеличивать любовь, как для того, чтобы видеть через замерзшее стекло, надо не напрягать зрение, не приближаться к стеклу, а очищать и оттаивать его.

5) Нынче, молясь об искушениях славы людской, о том, что презирание нас людьми должно быть радостно для нас, думал об юродстве, прикладывал его к себе и почувствовал опасность юродства для такого слабого человека, как я.

Если совершенно отрешишься от людского мнения о себе, будешь даже искать осуждения, то лишишь себя сдерживающей силы людского мнения, кот[орое] для слабого человека еще нужно. Я думаю, что это есть ахилесова пята юродства. Начнет делать для того, чтобы люди осуждали его, а потом отдастся соблазну.

Писал нынче — немного, но как будто подвигаясь. Начал вчера Кон[евскую] сначала. Очень весело ее писать. Теперь 10. Иду наверх. Помоги, Отец, перед тобою, живя для твоей любви, развязать зло.

Сейчас 2 ч. утра. Ничего не делал. Болел желудок. Я спокоен: нет охоты писать. Странная потребность тревоги у С[они]. Сейчас была у меня с вопросом, не пойти ли проведать П[елагею] В[асильевну]. Странно.

Кое-что записано; не выписываю всего. Одно очень поразило меня: это мое ясное сознание тяжести, стеснения от своей личности, от того, что я — я. Это мне радостно, п[отому] ч[то] это значит, что я сознал, признал хоть отчасти собою того не личного я.

Нынче 15. Событие то, что Дав[ыдовъ] одобрил письмо Г[осударю] и взялся послать его. Стараюсь устранить в своем сознании себя от этого дела, тольк[о] чтобы б[ыла] забота о деле.

С[оня] в Ясной. Я б[ылъ] вчера нездоров, жар. Нынче совсем хорошо. Проезжал Л[ева]. Мне б[ыло] с ним лучше. Хотя пассивная гимнастика б[ыла] и очень сильная.

1) Когда достигаешь желаемого лучшего душевного состояния, то не можешь сознавать достижения, п[отому] ч[то], став лучше, больше требователен. Точно также, как когда хочешь заснуть и наконец засыпаешь, то не можешь сознавать достижения. Можно продолжить сравнение: узнаешь, что достиг, только по рассуждению, а непосредствен[но] никогда не знаешь. Также никогда не знаешь, когда и насколько стал лучше.

2) Прошел мимо лавченки книг и вижу Крейцер [ову] Сон [ату]. И вспомнил: и Крейц[ерову] С[онату], и Вл[асть] Тьмы, и даже Воскр[есенье], я писал без всякой думы о проповеди людям, о пользе, и между тем это, особенно К[рейцерова] С[оната], много принесло пользы. Не то ли и с Труп [ом]?

3) Вышел утром и вспомнил, что уж четверг, а вторник, середа, проскочил[и] незаметно. И подумал: так пройдут и все быстрее и быстрее недели, годы, и все, чтò будет — несомненно уж есть, только я его не вижу, как я не вижу за версту, а по мере того, как подвигаюсь, вижу. А и не буду подвигаться, все, чтò есть — есть.

И мне живо представилось то, что время есть только условие моей жизни, но только не слабость, а сила. Время есть возможность свободы, деятельности свободной. Если бы не б[ыло] времени, а все, чтò будет, было бы, я бы не мог действовать. Все, чтò будет, уж есть, это несомненно. Но я действую, и потому одно из двух: или все мои действия, моя свобода — иллюзия (детермениз[мъ], фатализм,) или действия мои имеют смысл для меня и свободны в известных пределах, т. е. что сеятель знает, что он снимет с поля сто пудов зерна, но это не мешает одному колосу (если бы он б[ылъ] свободен) принесть в трое, вшестеро, в сто крат. Воля Бога совершится во всяком случае, или скорее, я не могу ничего решать о воле Бога независимо от меня, вне меня, но от меня зависит лишить себя высшего счастья — быть насколь[ко] могу проводником этой воли, или получить это счастие: втянуть в себе насколько может вмѣстить[ся] эта воля Божi[я] во мне в виде Любви.

4) Исторический материялизм есть только отзвук материялизма физиологического, уже разрушенного самими учеными матерьялистами (Claud[e] Bernard, Dubois Raihmone и еще кто-то). Доказано, что жизнь нельзя свести на механические процессы. А если в жизни есть X, то в истории жизни жизней должны быть X в степени X — (X х). Но так как лишенные религии оглупели и озверели, им кажется, что X х гораздо понятнее и проще, чем Бог. Главно[е] при основе X х удобно болтать что то похожее на науку.

5) Думал о том, что Шопенгауер[а] Parerga u[nd] Paralipomena гораздо сильн[ѣе] его систематического изложения.

Мне не надо (да и некогда), главн[ое], не надо писать систему. Из того, что я здесь записываю, выяснит[ся] мой взгляд на мир, и если он нужен кому, то им и воспользуют[ся].

6) Сейчас Саша грубо сказала. Я огорчил[ся], а потом постарался вызвать любовь, и все прошло. Как удивительно любовь все, все развязывает.

7) Очень важная дорогая мн[ѣ] мысль. Обыкновенно думают, что на культуре как цветок выраста[етъ] нравственность. Как раз обратное. Культура развивается только тогда, когда нет религии и потому нет нравственности (Греция, Рим, Москва). В роде жирующего дерева, от которого незнающий садовод будет ждать обильного плода от того, что мно[го] пышны[хъ] ветвей. Напротив, много пышных ветвей от того, что нет и не будет плода. Или телка яловая.

Оч[ень] слабо себя чувствую. Давно не б[ыло] так. Нынче вернулась С[оня]. Я целое утро ничего не писал и тольк[о] делал пасьянсы. Хочу записать не записанное из книжечки.

1) Истинная, блаженная жизнь это — сознательное, всей жизнью исполнение воли Бога. Согласие своей воли, подчинение её воле Всего.

2) Основа представления человека о веществе, движении, пространстве и времени — в отделенности человека от мира, от Всего. — Для того, чтобы сознавать себя отделенным, человек должен представить себе вещество движущееся; вещество п[отому], ч[то] отделенным или соединенным должно быть что нибудь. Вот это что нибудь и есть вещество; движущееся же п[отому], ч[то] только движением могут быть отделены части вещества друг от друга. Отделенное же вещество нельзя себе представлять иначе, как занимающее известное место в пространстве. Движение же, перемена места в пространств[ѣ] включает в себя представление о том, что вещество было в одном месте и стало в другом; т. е. понятие времени.

Тоже, что ни вещество, ни движение, ни пространство, ни время не имеют никакого реального значения, а суть только необходимости нашего сознания отделенности, доказывается тем, что все эти понятия не могут представляться иначе, как бесконечными, т. е. не имеющими сами по себе никако[го] реальнаг[о] смысла. Реально, действительно тольк[о] отделенность человека от Всего; веществ[о] же, движение, пространство и время суть только необходимые условия мысли при сознании человеком своей отделенности.

2) То, что мы называем жизнью, есть только та частица её или, скорее, проявление её, к[отор]ое мы сознаем в нашем теле. (Не пом[ню]).

3) Все хорошее не достается даром: смерть достигается страданиями. Они же и облегчают ее для тех, кто не видят её блага.

4) Есть только два рода людей: религiозны[е], живущие для исполнения Общей воли, и нерелигиозные, живущие для себя. Это два более различные существа, чем волк и заяц.

5) Наука по отношению к закону любви (непротивления) поступает также, как поступала религия: не отрицает прямо закона любви, но ставит выше его законы, уничтожающие его. В религии это было — повиновение власти от Бога; в наук[ѣ] это — повиновение законам исторически[мъ], экономическим, естественным.

6) Послания Іоанна отрицают всякое представление о Боге, кроме любви, кроме того начала любви, к[отор]ое каждый человек сознает в себе. Просить не о чем и некого. Можно только жить или не жить любовью.

Когда нет никакого другого Бога, кроме любви, то хочешь — не хочешь будешь служить любви, если почувствовал недостаточность жизни для себя и потребность общения с высшим, со Всем, миром.

Вот эта-то вера нужна; нужна п[отому], ч[то] она возможна только на деле. И прочна эта вера п[отому], ч[то] все лишнее отброшено, а держится на том, что знает всякий человек и разумом и сердцем.

Молитва при такой вере не такая, в к[отор]ой к кому-то обращаешься, просишь кого-то: помоги, помилуй, а тольк[о] такая: «знаю, что Ты — любовь. Хочу жить Тобою». (Нехорошо.)

7) Любовь это — сознание своей истинно[й] жизни, единой во Всем. Дети, приходя ОТТУДА, еще ясно чувствую[тъ] эту жизнь и её единственно[е] вполн[ѣ] доступное нам проявление в любви. Сознанi[е] своей личной жизни есть самообман. Старость понемногу освобождает от него. Совсем освобождает смерть.

Ночь почти не спал. Изжога такая, какой никогда не испытыв[ал]. Оделся и сижу на кресле. Продиктовал письма. Думал о Сне — кажется, хорошо, но не в силах писать.

Теперь 2-й час. 20 часов ничего не ел и не хочется. Не могу не видеть грубого суеверия медицины; но сказать это людям, живущим во всех смыслах ею — нельзя. Теперь 1 / 2 2. —

От Репиной трогательное письмо, отвечал.

1) Человек мыслящий, говорящий, если не живет религиозно, а одними животными потребностями, бывает ужасен тем, что у него нет даже того семейного, родового инстин[кта], к[оторый] есть у животного, вследствие чего он становится эгоистом, врагом всех, кроме себя, и врагом ужасным, п[отому] ч[то] вооружен теми свойствами мысли и слова, к[отор]ые необходимы и безвредны только при челов[еческом] свойстве религии. Всё равно, как в руки ребенка кинжал, ружье, порох. Такие люди — тоже ребята; надо стараться жалеть их, любя. И это оч[ень] трудно.

Сейчас 6 часов, мне получше.