26 марта 1847 года

В XX главе содержаться разные статьи, требующия объяснения. — Сначала говорится о преступлении в оскорблении Величества. — Имянно — это преступление есть совокупление слов с действием, стремящееся ко вреду Монарха или Монархии. Н[а]п[римѣръ], когда Гражданин выходит на площадь и возбуждает народ словами, то он наказывается, но не за слова, а за действие, которого началом или следствием были эти слова. Речи же против правительства клонящияся, по причине трудности доказать это преступление, не должны быть наказываемы смертью, как вообще все преступления против Величества, а просто исправительными наказаниями. — Письма же такого рода должны быть наказываемы смертью. — Ето постановление доказывает ясно, что в Деспотическом правлении Монарх не может надеяться на верность граждан. Почему? Потому что, так как в Деспотии [нѣтъ] договора, посредством которого одно лицо имело бы право, а граждане обязанность, и на оборот, а властью этой завладело одно лицо посредством силы, то и говорю я: так как такого договора в Деспотии не существовало, то и обязанности со стороны граждан существовать не может. — Ежели же мы хотим поддержать власть, происшедшую из преобладающей силы — злоупотребления, то лучший способ есть злоупотребление и сила, — как это и выразила Екатерина, положив наказания за выражение своих мыслей. — Весьма замечательна в этой же главе мысль о том, что свобода книгопечатания развивает дух народа. — Довольно странны мне показались в этой главе две мысли, которые мне никак не хочется приписать Ека[теринѣ], имянно: 1) что она, кажется, признает существование колдовства, и 2) что она говорить, что Православная Религия есть одна истинная, a все другие христиане суть заблудшияся овцы. — Далее встречается мысль, взятая прямо из Montesquieu, который, рассуждая о том, когда разрушается Республика, говорить, что это бывает тогда, когда имущества граждан перестают быть имуществом всего народа, и каждый гражданин уже более печется о своей собственности, чем о собственности всего Г[осударства]. Эту то мысль, говорю я, Екатерина взяла и приложила ее к Монархии. — Забывая, что в Монархиях причины, побуждающия граждан быть полезными Г[осударств]у, суть не общия, Г[осударствен]ныя, но частные. — Ибо, не имея участия в правлении, граждане не имеют тоже желания быть ему полезными и еще более жертвовать общему частным. — Далее встречается чудесное сравнение управления Г[осударствен]наго с машиною. Именно, чем проще оно, тем оно лучше. —

Потом она говорит, что право прощать должно принадлежать Монарху, и что кого имянно прощать, определить этого нельзя, а это определяют самые чувства монарха. По моему мнению Jura reservata никогда не могут быть оправданы. Во первых по тому, что они подают надежду преступникам избегнуть наказания, а во вторых по тому, что это есть ничто иное, как способ, изобретенный Верховною властью, весьма остроумный действовать против законов по закону. — За сим следует заключение весьма простое, в котором она говорит, что умрет с горести, ежели свод законов, который она поручает составить, не будет совершенен, и ежели будет существовать народ счастливее и славнее Русского. — В прибавлении в XXI главе говорится о Полиции. В ней она весьма справедливо делает различие между преступлениями и полицейскими проступками. Первые, говорит она, подлежать силе закона, вторые же — власти оного; главная цель наказания первых есть та, чтобы избавить общество от преступника, главная же цель наказания вторых есть исправить преступника и сохранить для общества хорошего Гражданина. —

XXII и последняя глава Наказа Екатерины есть одно из лучших мест всего наказа. — В этой главе говорится о доходах и расходах Государственных. — Она начинается так: Каждый человек должен себе сказать «есмь человек и ничего человеческого не признаю себе чуждым», — или так 1) человек никогда, никогда не должен забывать другого человека; 2) все, что ни делается на свете, делается для человека — человеком же. — Из этого выводит Екатерина понятие о том, что, во первых, ежели каждый человек имеет свои нужды, то как велики должны быть нужды Г[осударств]а. И что не только роптать против правительства, которое берет на себя обязанность исправлять все общия нужды народа, но, напротив, благодарить его следует каждому гражданину. В числе расходов Г[осударств]а, Екатерина ставить роскошь трона Императорского. — Хотя в самом деле можно положить обязанностью граждан в Монархическом правлении поддержание трона, но роскошь трона должна только существовать в Деспотии, где Монарх есть земной Бог и где расстояние между Самодержцем и народом надо сделать как можно больше для того, чтобы могла существовать деспотия. Далее Екатерина задает себе вопросы, касающиеся до доходов Го[сударств]а, между которыми замечателен следующий: Каким образом сделать, чтобы гражданам не тяжело было платить подати? Она разрешает его так: Налоги должны быть разложены равномерно на всех граждан, и должны увеличиваться вместе с роскошью в Г[осударств]ѣ. Замечая при этом, что ничего так не делает налоги тяжелыми для граждан, как монополии. — Имущества Г[осударств]а она разделяет на мысленные и действительные, на естественные и приобретенные. — Действителъные разделяются еще на движимые и недвижимые. — Эти же еще на имущества Государ[ства] и частных лиц. — Далее она разделяет все финансовое управление на политическое и экономическое. Предметом политического управления есть знание о состоянии, о звании и о упражнении всех людей и пользы Г[осударств]а. Предметом же экономического управления есть получение доходов, распределение расходов и отношения между ними. — Вообще о Наказе Императрицы Екатерины можно сказать следующее. — В нем, как я уже прежде сказал, везде мы находим два противоположных начала — дух революционный, под влиянием которого находилась тогда вся Европа, и дух деспотизма, от которого тщеславие её заставляло ее не отказываться. Хотя она сознавала превосходство первого, не менее того в ее наказе преобладает последний. — Она республиканския идеи, заимствованные большей частью от Montesquieu (как справедливо замечает Мейер), употребляла как средство для оправдания деспотизма, но большей частью неудачно. — От этого-то в ее наказе нам часто встречаются мысли, нуждающияся в доказательствах, без оных, мысли республиканския рядом с мыслями самыми деспотическими и наконец часто выводы совершенно антилогическия. — При первом взгляде на этот наказ мы узнаем, что это был плод ума женщины, которая, не смотря на свой великий ум, на свои возвышенные чувства, на свою любовь к истине, не могла подавить своего мелочного тщеславия, которое помрачает её великия достоинства. — Вообще мы находим в этом произведении более мелочности, чем основательности, более остроумия, чем разума, более тщеславия, чем любви к истине, и наконец более себялюбия, чем любви к народу. Это последнее направление проявляется во всем наказе, в котором мы находим только одни постановления, касающияся Публичного права, т. е. отношений Государства (её собственных отношений, как представительницы оного), чем Гражданского, т. е. отношений частных граждан. В заключение скажу, что Наказ этот принес больше славы Екатерине, чем пользы России. —