26 марта

В XX главе содержаться разные статьи, требующия объяснения. — Сначала говорится о преступлении в оскорблении Величества. — Имянно — это преступление есть совокупление слов с действием, стремящееся ко вреду Монарха или Монархии. Н[а]п[римѣръ], когда Гражданин выходит на площадь и возбуждает народ словами, то он наказывается, но не за слова, а за действие, которого началом или следствием были эти слова. Речи же против правительства клонящияся, по причине трудности доказать это преступление, не должны быть наказываемы смертью, как вообще все преступления против Величества, а просто исправительными наказаниями. — Письма же такого рода должны быть наказываемы смертью. — Ето постановление доказывает ясно, что в Деспотическом правлении Монарх не может надеяться на верность граждан. Почему? Потому что, так как в Деспотии [нѣтъ] договора, посредством которого одно лицо имело бы право, а граждане обязанность, и на оборот, а властью этой завладело одно лицо посредством силы, то и говорю я: так как такого договора в Деспотии не существовало, то и обязанности со стороны граждан существовать не может. — Ежели же мы хотим поддержать власть, происшедшую из преобладающей силы — злоупотребления, то лучший способ есть злоупотребление и сила, — как это и выразила Екатерина, положив наказания за выражение своих мыслей. — Весьма замечательна в этой же главе мысль о том, что свобода книгопечатания развивает дух народа. — Довольно странны мне показались в этой главе две мысли, которые мне никак не хочется приписать Ека[теринѣ], имянно: 1) что она, кажется, признает существование колдовства, и 2) что она говорить, что Православная Религия есть одна истинная, a все другие христиане суть заблудшияся овцы. — Далее встречается мысль, взятая прямо из Montesquieu, который, рассуждая о том, когда разрушается Республика, говорить, что это бывает тогда, когда имущества граждан перестают быть имуществом всего народа, и каждый гражданин уже более печется о своей собственности, чем о собственности всего Г[осударства]. Эту то мысль, говорю я, Екатерина взяла и приложила ее к Монархии. — Забывая, что в Монархиях причины, побуждающия граждан быть полезными Г[осударств]у, суть не общия, Г[осударствен]ныя, но частные. — Ибо, не имея участия в правлении, граждане не имеют тоже желания быть ему полезными и еще более жертвовать общему частным. — Далее встречается чудесное сравнение управления Г[осударствен]наго с машиною. Именно, чем проще оно, тем оно лучше. —

Потом она говорит, что право прощать должно принадлежать Монарху, и что кого имянно прощать, определить этого нельзя, а это определяют самые чувства монарха. По моему мнению Jura reservata никогда не могут быть оправданы. Во первых по тому, что они подают надежду преступникам избегнуть наказания, а во вторых по тому, что это есть ничто иное, как способ, изобретенный Верховною властью, весьма остроумный действовать против законов по закону. — За сим следует заключение весьма простое, в котором она говорит, что умрет с горести, ежели свод законов, который она поручает составить, не будет совершенен, и ежели будет существовать народ счастливее и славнее Русского. — В прибавлении в XXI главе говорится о Полиции. В ней она весьма справедливо делает различие между преступлениями и полицейскими проступками. Первые, говорит она, подлежать силе закона, вторые же — власти оного; главная цель наказания первых есть та, чтобы избавить общество от преступника, главная же цель наказания вторых есть исправить преступника и сохранить для общества хорошего Гражданина. —

XXII и последняя глава Наказа Екатерины есть одно из лучших мест всего наказа. — В этой главе говорится о доходах и расходах Государственных. — Она начинается так: Каждый человек должен себе сказать «есмь человек и ничего человеческого не признаю себе чуждым», — или так 1) человек никогда, никогда не должен забывать другого человека; 2) все, что ни делается на свете, делается для человека — человеком же. — Из этого выводит Екатерина понятие о том, что, во первых, ежели каждый человек имеет свои нужды, то как велики должны быть нужды Г[осударств]а. И что не только роптать против правительства, которое берет на себя обязанность исправлять все общия нужды народа, но, напротив, благодарить его следует каждому гражданину. В числе расходов Г[осударств]а, Екатерина ставить роскошь трона Императорского. — Хотя в самом деле можно положить обязанностью граждан в Монархическом правлении поддержание трона, но роскошь трона должна только существовать в Деспотии, где Монарх есть земной Бог и где расстояние между Самодержцем и народом надо сделать как можно больше для того, чтобы могла существовать деспотия. Далее Екатерина задает себе вопросы, касающиеся до доходов Го[сударств]а, между которыми замечателен следующий: Каким образом сделать, чтобы гражданам не тяжело было платить подати? Она разрешает его так: Налоги должны быть разложены равномерно на всех граждан, и должны увеличиваться вместе с роскошью в Г[осударств]ѣ. Замечая при этом, что ничего так не делает налоги тяжелыми для граждан, как монополии. — Имущества Г[осударств]а она разделяет на мысленные и действительные, на естественные и приобретенные. — Действителъные разделяются еще на движимые и недвижимые. — Эти же еще на имущества Государ[ства] и частных лиц. — Далее она разделяет все финансовое управление на политическое и экономическое. Предметом политического управления есть знание о состоянии, о звании и о упражнении всех людей и пользы Г[осударств]а. Предметом же экономического управления есть получение доходов, распределение расходов и отношения между ними. — Вообще о Наказе Императрицы Екатерины можно сказать следующее. — В нем, как я уже прежде сказал, везде мы находим два противоположных начала — дух революционный, под влиянием которого находилась тогда вся Европа, и дух деспотизма, от которого тщеславие её заставляло ее не отказываться. Хотя она сознавала превосходство первого, не менее того в ее наказе преобладает последний. — Она республиканския идеи, заимствованные большей частью от Montesquieu (как справедливо замечает Мейер), употребляла как средство для оправдания деспотизма, но большей частью неудачно. — От этого-то в ее наказе нам часто встречаются мысли, нуждающияся в доказательствах, без оных, мысли республиканския рядом с мыслями самыми деспотическими и наконец часто выводы совершенно антилогическия. — При первом взгляде на этот наказ мы узнаем, что это был плод ума женщины, которая, не смотря на свой великий ум, на свои возвышенные чувства, на свою любовь к истине, не могла подавить своего мелочного тщеславия, которое помрачает её великия достоинства. — Вообще мы находим в этом произведении более мелочности, чем основательности, более остроумия, чем разума, более тщеславия, чем любви к истине, и наконец более себялюбия, чем любви к народу. Это последнее направление проявляется во всем наказе, в котором мы находим только одни постановления, касающияся Публичного права, т. е. отношений Государства (её собственных отношений, как представительницы оного), чем Гражданского, т. е. отношений частных граждан. В заключение скажу, что Наказ этот принес больше славы Екатерине, чем пользы России. —

Встал часом позже назначенного, писал хорошо, фехтовал тоже, английским языком занима[лся] торопливо и обманывая себя. Был Зубков. Мне очень захотелось играть. Боюсь, что не удержусь. Ходил пешком с желанием выказать, и в манеже Ермол[ову] солгал. Обедал дома, гимнастику не дѣл[алъ], лен. Вечер провел хорошо. [Занятия на] 27. Встать в 5. До 11 писать. С 11 до 2 читать и письмо Т[атьянѣ] А[лександровнѣ] и Английский язык. С 2 до 7 гимнастика и обед и отдых. С 7 до 10 читать. —

Встал поздно, нездоровый, читал, и вдруг пришла простая и дельная мысль, уехать из Парижа. Пришли Тургенев и Орлов, с ними зашел к последнему, шлялся, укладывался, обедал с Тург[еневымъ] и навязавшимся Крюднером у Дюрана, оттуда на минутку зашел к Тургеневу, он к Виардо, я к Львовым. Княжна была. Она мне очень нравится и, кажется, я дурак, что не попробую жениться на ней. — Ежели бы она вышла замуж за очень хорошего человека и они бы были очень счастливы, я могу придти в отчаяние. Поболтал потом с честной и милой институткой и пошел спать спокойнее, чем вчера.

Читал славную статью Кокорева, Соловьева — Будисты. Было весело, но много ходил, простудился, и зубы опять болят. Геология убийственная наука.

Как всегда. С старшими детьми говори[л] за кофе. Ели, ели хорошо. Докончил перевод. Иду отнести книги. Чувствую необходимость большей последовательности и освобождения от лжи — юродство — да. В библиотеке Ник[олай] Федор[ович] как будто чего-то хочет от меня. Мне спокойно с ним. Зашел к Дмоховской. Обедал, как всегда. — Поехал верхом. Дмоховская и Степан Вас[ильев]. Это книгоноша, к[оторый] б[ыл] в Ясной. Он очень изменился. Он ищет единения и согласия. Не мог отделаться от подозрения, что он agent provocateur (1). С ним велась беседа хорошо. Пришли Златовратский и Маракуев. Златоврат[ский] программу народничества. Надменность, путаница и плачевность мысли поразительна. Я сказал довольно правдиво свое мнение, но не совсем (2). Потом о его сочинениях просто солгал, что читал (3). Вечером набрел на девушку 15 лет, пьяную, распутную. И не знал, что делать (4). Читал Кривенко: Физический труд. Превосходно.

Был у Урусовых. Не ясны совсем, но хороши.

Встал рано, напился чая и стал писать. Довольно хорошо шло. До обеда походил. После обеда заснул и читал Paul Ferroll. Получил письмо от С[они] раздраженное на темных людей и Машу. Хотелось огорчиться, но можно побороть. С Ур[усовым] очень приятно. — Думал: как не суди, я есмь весь орудие чье-то, Божье. Часть этого орудия подчиняется воле Б[ога] всегда, несомненно, это плоть, даже животное, к[оторое] есть и плодится и при всем этом радуется, и в действительности и вечности чего я не сомневаюсь; но есть еще нечто во мне главное, что может подчиняться и противиться воле Его. Как скоро оно не подчиняется, оно страдает (является зло, другого нет), как скоро подчиняется, оно становится столь же действительным и вечным, и радостным (еще более действит[ельным] и вечным, и радостным), как и плоть и животное. Страдать, сомневаться можно только в жизни, противной воле Бога. Как только в согласии с ним, нет ни страданий, ни сомнений. Моли[лся] Богу и кроме того себе говорил: помни, что: — что жизнь твоя есть только исполнение воли Б [ога] в чистоте, смирении и любви. Всё вне этого не жизнь.

если буду жив. Очень нужное теперь замечание.

Хотел писать, помешали Орлов, Буткевичи. Давыдов к обеду и Булыгин. — Ничего не делал.

Заснул поздно, встал рано и не было охоты писать; только напис[ал] еще три письма Попову, Поше и Файн[ерману]. Но зато уяснилось заключение статьи о том, что отрицать войну, т. е. признавать закон неубийства, могут только признающие закон половой чистоты.

Мальчики приехали. Теперь 1-й час, иду завтракать. — Приехала С[оня] с Ил[ьей]. И всё вздорили из-за денег. Мне б[ыло] очень грустно. Разговоры о лошадях, колясках, о деньгах, о продаже сочинений, XIII томе и еще неприятное. Я б[ыл] уныл и жалел себя: скверно. По крайней мере не осуждал других и уж видел свою вину.

Вчера не писал. Здоровье всё хорошо. И душевное состояние. Читал Канта: Религия в пределах только разума. Очень близко мне. Нынче читал то же. Как я счастлив, ч[то] делал то же. Как счастлив, как благодарен. Сейчас перед сном болезненно захотелось молиться Богу, молиться Богу, просить Его помощи, чувствовать, сознавать Его, Его помощь, и болезненно и радостно до слез. И молился, и просил и помощи и того, чтобы Он был со мной. И Он был и есть. И сейчас пишу, и до слез радостно.

Кто Он? Он тот, то, что я знаю любовью, и общение с Ним есть, и не могу не желать и в форме прошения, моления не могу не выражать этого общения.

Вчера написал плохонькую «Детск[ую] Мудр[ость]». Нынче писал «Революцию сознания» — недурно. Утром б[ыло] особенно хорошо с С[оней], — как радостно. Нехорошо в мыслях с Л. Надо, надо победить. «Так помоги мне, Господи». —

27 Мар. 1909. Е[сли] б[уду] ж[ив].

Давно нужно записать много. Нынче еще два, очень важное. Нынешнее:

1) То, что спасение человечества возможно только через неучастие в насил[iи]. Не платить податей даже нельзя. Придут и отберут, но не быть насильнико[мъ] всегда можно. Это не моя мысль, а Булыгина.

2) Моя. Как в молодости болеешь зa свое зло и жаждешь блага своего, своего организма, так в старости, как я, болезненно чувствую теперь, болѣе[шь] за зло общее и жаждешь блага общего, всего общего организма.

Ходил больше часа гулять. Хорошо. Поправил Предисл[овiе]. Иду завтракать. Трогательное письмо священни[ка] о Христе. Вечером читал статью Короленко. Прекрасно. Я не мог не разрыдаться. Написал письмо Корол[енко].