25 марта

Недостаточно отвращать людей от зла, нужно еще их поощрять к добру. — Далее она говорить, что тех народов, которые по климату ленивы, надо приучать к деятельности отнятием у них всех способов пропитания, исключая труда; замечает тоже, что эти народы обыкновенно бывают склонны к гордости, и что самая эта гордость может служить орудием к истреблению лени. Народы, по климату ленивые, всегда бывают одарены пылкими чувствами, и ежели бы они были деятельны, то Г[осударств]о было бы несчастнее. — Лучше бы сделала Екатерина, ежели бы сказала: люди, а не народы. — И в самом деле, прикладывая её замечания к частным лицам, мы найдем, что они чрезвычайно справедливы. Потом она говорит, что в многонаселенных странах машины, заменяющия руки работников, часто не нужны и пагубны, а что для вывозимых рукоделий черезвычайно нужно употреблять машины, ибо те народы, которым мы продаем их, могут купить такие же товары у соседственных народов. — Я думаю совершенно напротив, машины для рукоделий, внутри Г[осударств]а обращающихся, бесконечно полезнее машин для рукоделий вывозимых товаров. Ибо машины для рукоделий общеполезных, сделав эти рукоделия много дешевле, улучшили бы состояния граждан вообще; между тем как вывозимые товары приносят выгоды только одним частным лицам. Мне кажется, что причина бедности низшего класса в Англии есть та, что: во первых, он не имеет поземельной собственности, и во вторых по тому, что там все внимание исключительно устремлено на торговлю внешнюю. Весьма справедливо говорить Екатерина, что великое зло для торговли суть Монополии. — По моему мнению, Монополия есть зло и притеснение Торговле, купечеству и самим гражданам. Для торговле это есть зло потому, что ежели бы Монополии не существовало, то вместо одного лица или компании, занимающейся этой частью торговли, занимались бы ею большее число торгующих. — Для купечества потому, что оно лишено участия в этой части торговли. — И для граждан потому, что каждый монопол дает как бы свои законы гражданам. — К несчастию, это зло в нашем отечестве пустило глубокие корни. — Далее Екатерина говорит о том, что весьма бы было полезно устроить банк; но чтобы граждане не сомневались в неприкосновенности этого банка, нужно, чтобы он был учрежден при каком нибудь благотворительном заведении. — Черезвычайно странны многия мысли Екатерины; она постоянно хочет доказать, что хотя монарх неограничен ни чем внешним, он ограничен своей совестью; но ежели монарх признал себя, вопреки всем естественным законам, неограниченным, то уже у него нет совести, и он ограничивает себя тем, чего у него нет. Потом Екатерина старается доказать, что ни Монарх, ни благородные не должны заниматься торговлею. Что Монарх не должен заниматься торговлею, это ясно, ибо ему не нужно бы было даже торговать, чтоб завладеть всем в своем Г[осударств]ѣ, ежели бы он этого хотел. —

Но почему же благородные в России не должны торговать? Ежели бы у нас была Аристократия, которая бы ограничивала Монарха, то в самом деле ей бы и без торговли было бы много дела. — Но у нас нет ее. — Наша Аристократия рода исчезает и уже почти исчезла по причине бедности; a бедность произошла от того, что благородные стыдились заниматься торговлею. — Дай Бог, чтобы в наше время благородные поняли свое высокое назначение, которое состоит единственно в том, чтобы усилиться. — Чем поддерживается деспотизм? или недостатком просвещения в народе, или недостатком сил со стороны угнетенной части народа. — Далее в этой же главе замечательны её мысли на счет того, что закон, присвояемый Монархам в некоторых Г[осударствах]ъ завладеть имуществом умершего иностранца или грузом разбитого корабля в его владениях, несправедлив и бесчеловечен. — И на счет того, что правительство обязано помогать старым и больным ремесленникам и сиротам их. — XIV Глава не содержит в себе ничего особенного. Замечу только, что везде, где Екат[ерина] говорит о Монархической власти, она приписывает ей все возможные добродетели, как необходимые аттрибуты оной н[а]п[римѣръ] Исключая того, что она говорить о семействе. Именно, семейство должно быть управляемо также, как большее семейство, которого оно составляет часть. Я бы сказал на оборот.

В XV главе говорится о дворянстве. Здесь Екатерина определяеть, что есть дворянство и какая обязанность его; именно, обязанностью его она полагает. Защищение отечества и чинения в оном правосудия. — Основными правилами же его она полагает добродетель и честь. — Montesquieu признавал только одну честь основанием (principe) всего Монархического правления, она же прибавляет к ней еще добродетель; в самом деле, добродетель может быть принята за основание Монархического правления. Но история доказывает нам, что этого еще никогда не было. Замечательна её мысль о том, что никто лишить права дворянства не может дворянина, ежели он достоин этого звания. — В заключении о дворянстве она говорит, что пользоваться славой и почестями имеют право те, которых предки достойны были славы и почестей. — После басни Крылова о гусях против этой ложной мысли ничего больше сказать нельзя. — В XVI главе говорится о среднем сословии. — К этому сословию принадлежат 1) ремесленники, 2) торговцы, 3) ученые, 4) служащие как в гражданской, так и в военной службе, но не имеющие дворянства, вообще, все те люди, которые не суть ни дворяне, ни земледельцы. — В XVII главе говорится о городах. — Замечательного ничего нет. — XVIII глава содержит мысли о наследстве, мысли довольно обыкновенные; между ними, однако, встречаются следующия, которые стоят того, чтобы их запомнить. Н[а]п[римѣръ], она говорить, что право наследства должно быть ограничено законами, ибо ежели бы этого не было, то часть граждан дошла бы до такой бедности, что даже была бы опасна Г[осударств]у. И что из этих законов лучший есть равное разделение имущества, ибо, говорит она, земледелие придет от этого в лучшее состояние. — В этой же главе находится замечательная мысль о том, что то Г[государств]о, которое печется более о благосостоянии детей, должно поручить опеку над малолетним матери; тоже, которое печется более о имуществе малолетнего, должно поручить опеку ближайшему наследнику. — Мне кажется, что во всяком случае опеку всегда выгоднее поручить матери, чем наследнику; ибо равно редко можно встретить человека некорыстолюбивого, как и женщину, понимающую дела и управление имуществом, между тем как человек корыстолюбивый всегда будет причинять вред своему питомцу, а женщина, незнающая дел, может найти человека, помощью которого она может пользоваться при управлении имуществом малолетнего. — В XIX главе говорится о слоге и форме свода законов. — Екатерина говорит, что Кодекс должен содержать 3 части 1) законы, 2) временные учреждения, 3) указы, — разделение, не имеющее ни какого смысла. — «Законы должны быть непорочны, ибо они наказывают порок», — есть мысль высокая. — Тоже справедливо, что законы, постановляющие денежную пеню наказанием зa преступления, должны быть изменяемы со временем, ибо цена деньгам тоже переменяется. Вообще замечу, что с XII главы следующия главы больше наполняются словами, чем мыслями. —

Встал поздно от лени. Дневник писал и делал гимнастику, торопясь. Англійск[имъ] яз[ыкомъ] не занимался от лени. С Бегичевым и с Иславиным был тщеславен. У Беклемишева струсил и мало fierté. На тверском бульваре хотел выказ [ать]. До калымажного двора не дошел пешком, нежничество. Ездил с желанием выказать. Для того же заезжал к Озерову. — Не воротился на калымажный, необдуманность. У Горчаковых скрывал и не называл вещи по имени, обман себя. К Львову пошел от недостатка энергии и привычки ничего не делать. Дома засиделся от рассеянности и без внимания читал Вертера, торопливость. [Занятия на] 26. Встать в 5. До 10 писать историю нынѣш[няго] дня. С 10 до 12 фехтование и читать. С 12 до 1 Англійс[кiй] язык, ежели что помешает, то вечером. С 1 до 3 ходить, до 4 гимнастика. С 4 до 6 обед — чит[ать] и писать. —

Больной встал в 7 час. и поехал смотерть экзекуцию. Толстая, белая, здоровая шея и грудь. Целовал евангелие и потом — смерть, что за бессмыслица! — Сильное и недаром прошедшее впечатление. Я не политической человек. Мораль и искусство. Я знаю, люблю и могу. — Нездоров, грустно, еду обедать к Трубецким. Написал глупое письмо Боткину. Читал лежа и дремал. Пошел к Труб[ецкимъ], пр. смущал меня. Там Hartmann, Тургенев. Долго слишком остался и надоело. Пошел к Тургеневу. Он уже не говорит, а болтает; не верит в ум, в людей, ни во что. — Но мне было приятно. Гильотина долго не давала спать и заставляла оглядываться. —

Ничего не писал. Читал L’asino в Athenaeum'e Марка Аврелия, понимание мироздания. Чичерин, спор о железн[ых] дорогах и христианстве. Обед у Шевалье, с К. тоже спор, не понимаю язычества. Вечером с Чихачев[ыми?]. —

Сережа у нас. Мне нездоровится — желчь. Рассказывал Сереже Наполеона. Не писал. Читал Raguse. Тот же Фауст — строит заводы после битв и доволен. Поэзия старческого труда. Надо. —

Как всегда. Перевод пересматривал. То же впечатление. Мне нужно читать это. Пришел Вл[адимир] Алекс[андрович]. Пошел гулять. Опять тот мужик. Я было просил и досадовал. (Он не видал Ге) (1). Обещал завтра отправить. Обед мучительный, как всегда. Разговор о жизни с Вл[адимиром] Алекс[андровичем] при жене: я горячо говорил (2), но лучше прежнего. Пошел к Урусовым. Кажется ничего, хотя и б[ыл] слаб умом. Потом к Дмоховской. Встретил дочь. Она говорила как будто с своим. Тут б[ыл] respect humain, что я не сказал свой взгляд (2). Вечер мучительный — гости. Притворялся, не говорил всё прямо (3). — Письмо от Урусова, два от просителей. Бросил письма в корзинку. Не умею иначе.

Да, удивительный разговор с Кост[енькой] за обедом. Он чувствует себя виноватым за свою лень и праздность. Озмидов трудолюбив и работает ту же работу, и потому он ему упрек.

Без всякого вызова добрый Костя говорит: Озм[идов] лжет, нагло лжет, что пишет 10 час[ов] в день. — Человек, делающий дурное, самое дурное — не зол и часто бывает очень добр — цари, солдаты. Но человек, делающий дурное и знающий, что это дурно, — сомневающийся, вот кто зол, только эти злые и есть в мире.

Встал 9, убрал, погулял, нищий собирает на табак и водку. Устал я и не хочется писать. И не надо. Молиться надо с утра, прося Б[ога] о хлебе насущ[ном], т. е. о деле Божьем для себя, о работе для Бога. Дай, Господи. Но и так хорошо.

Ходил в дер[евню] Лычево: семья нераздельная, 3 брата, старуха вдова, не пьет водки. Поговори[ли] о войне и еще в караулке у церкви. Начал поправлять «Исхитрилась». Вечер говорил с Ур[усовым]. Рано — в 11-м часу заснул и спал хорошо.

Жив не только 22, но и по 25 М. Нынче 25. Утром написал письмо Вагнеру, огорчившемуся на Плоды просвещения, и потом докончил Послесловие. Кажется, слабо. — Вчера 24-го получил письма: от Вагнера. Утром писал мало. Вечер ездил верхом в Ясенки и Козловку. Третьего дня 23. Соня вернулась. Я много спал. Ничего не делал. Мы читали «Некуда», и я один читал. Хуже стало. Приехал Лева. Хорош. Хочет продолжать на филологическом. Я поговорил с ним. В разговоре с А [лексеем] М [итрофановичем] о счастьи семейной жизни вышло, что несчастье есть счастье, п[отому] ч[то] в несчастьи семейном растет человек с неотъемлемым счастьем. Так и должно быть. Нынче 25 дурно спал. Видел во сне, что материя претворяется, изменяет форму, но не уничтожается, и это б[ыло] доказательством бессмертия. Как-то на тарелке порошок. Что-то б[ыло] очень ново и ясно; но потерялось. Теперь 12 часов. Соня уехала.

Дурно спал. Надо кончить. Встал очень рано. Ходил гулять и очень, как редко, живо представил воспитание художественное. Лопухину. Мать. Вопрос матери. Записки матери. Много хорошего художественно лезло и лезет в голову. Потом писал 6-ю главу и кое-как кончил; отнес определение жизнепонимания в 7-ю. Очень ясно всё представляется. Теперь 12, иду завтракать. Наши все едут в Тулу.

Писал, гулял, спал. Вечером написал кучу писем: Страхову, Церт[елеву], Гольц[еву], Гроту.

1) Главное подобие в отношении ко времени: в том, что как во сне, так и наяву времени нет, но мы только воображаем, не можем не воображать его. Я вспоминаю длинный, связный сон, который кончается выстрелом, и я просыпаюсь. Звук выстрела это был стук ветром прихлопнутого окна. Время в воспоминании о сновидении мне нужно, необходимо было для того, чтобы в бдящем состоянии расположить все впечатления сна. Тоже и в воспоминаниях о событиях бдения: вся моя жизнь в настоящем, но я не могу в воспоминании о ней, скорее в сознании её — не располагать ее во времени. Я — ребенок, и муж, и старик — все одно, все настоящее. Я только не могу сознавать этого вне времени.

Спрашиваю себя: зачем это? И ответ сам собой напрашивается: затем, чтобы дать мне возможность блага жизни. Будь я вне времени и пространства, меня бы не было и не было бы моего блага, не было бы моей возможности жить по своей, моей воле — она же воля Бога. Бог живет во мне. (Je m’entends.)

Как, просыпаясь от стука захлопнувшагося окна, я знаю, что сновидение было иллюзия, так я при смерти узнаю это обо всех, кажущихся мне столь реальными событиях мира.

2) В первый раз понял на Сер[ежѣ], мог бы и на его матери, что бывают люди, всегда или до времени лишенные религиозного метафизического интереса и понимания, а ты сердишься на них за их непонимание. А как поймешь, что это его свойство души, и станет легко.

Ходил далеко. Встретил Дуна[ева]. Грустно. Волнуют мысли. Или не имею силы, или не нахожу формы выразить их. Сильная статья Короленко о смертн[ой] казни. Ездил верхом. Тяжело провел вечер за картами. Надо перестать. Ложусь спать.