27 марта

До 11 писал, но торопливо. Беклемишева принял в фуфайке и [нe] называл вещи по имени и трусил. Потерял палку — рассеянность. У Беклемишева тоже, что и у меня. На гимнастике торопливо и без системы и с желан [ием] выказ [ать]. У Мореля обжорство, С 8 до 11 1 / 2 лень и сонливость. [Занятия на] 28. С 8 до 9 писать. С 9 до 11 дела. С 11 до 1 читать. С 1 до 3 верхом ездить и ходить. С 3 до 5 обед. С 5 до 8 читать и баня. С 8 до 10 Англi[йскiй] яз[ыкъ]. Утром кончить описание вечера и перебелить завтра. — Приходила за паспортом Марья. Я чувствую, что я удержался от... только от стыда и от того что у неё на лице прыщи. — Поэтому отмѣти[ть] сладост [растие].

25-го встал в 7, читал, делал коректуры, в 11 поехал ездить жеребчика, был у брата, встретил Х[илковскаго], Я[новича] и А[лексѣева]. Потом обедал. За обедом был разговор о том, как трудно делать добро. — Почувствовал зубную — оказался нарыв на дисне, который меня мучил до 4 часов нынешнего утра. — Вчера заходил брат и с свойственной ему милой и смешной откровенностью рассказывал, что он был 2 раза пьян — как жалко. — Я метался, но не охал. — Читал О[течественныя] 3 [аписки] за Февраль. Проселочные дороги очень хороши, но жаль, что подражание. — Нынче буду делать коректуры, может быть и писать. —

Хотя несовсем здоровилось, я делал коректуры до 11 часов, — и делал коректуры несовсем чисто и отчетливо; обедал, почитал и продолжал туже работу, пришел брат, я ему читал писанное в Тифлисе. По его мнению не так хорошо, как прежнее, а по моему ни к чорту не годится. — Хотел облегчить свой труд; но писаря переписывать не могут; следовательно, нужно работать одному. — По случаю одной статьи А. Дюма о музыке, я вспомнил, какого огромного наслаждения я лишен здесь. — Почти все мечты счастия разрушены действительностью в моем воображении, исключая счастия артиста. — Я хотя в очень несовершенном виде, но испытал его в деревне, в 1850 году. —

Завтра буду переписывать, писать письмо С[ережѣ] и обдумаю 2-й день: можно ли его исправить или нужно совсем бросить? —

Нужно без жалости уничтожать все места неясные, растянутые, неуместные, одним словом неудовлетворяющия, хотя бы они были хороши сами по себе. —

Постоянство и решительность — вот два качества, которые обезпечивают успех во всяком деле. Ложусь спать, 1 / 2 перваго. —

1-ый день пасхи. 3-го дня был в Севастополе, поездка эта как то особенно приятно удалась мне, У всех наших Южных я видел искреннее удовольствие видеть меня — даже до Башибузука и Крыжановского. — Приятнее же всего было мне прочесть отзывы журналов о 3 [апискахъ] М[аркера], отзывы самые лестные. Радостно и полезно тем, что, поджигая к самолюбию, побуждает к деятельности. Последнего к несчастью еще не вижу — дней 5 я строчки не написал Юности, хотя написал, начал Севас[тополъ] днем и ночью и не принимался еще отвечать на милые письма 2 Некр[асова], 1 Валерьяна, Маши, Николиньки, тетки. Предлагали мне чрез Невережского место Старшего Адьютанта и я, обдумав хорошенько, принял его — не знаю, что выйдет. — Правду говорит Тург[еневъ], что нашему брату литераторам надо одним чем нибудь заниматься, а в этой должности я буду более в состоянии заниматься литературой, чем в какой либо. Подавлю тщеславие — желание чинов, крестов — это самое глупое тщеславие, особенно для человека уже открывшего свою карьеру. Я нынче ничего не делал и поэтому должно быть в каком-то странном холодно-злобном настроении духа. В Севастополь идем мы не 24, а 1-го Апреля.

— Амберъё.] 8 Апреля. Проснулся в 8, заехал к Тургеневу. Оба раза, прощаясь с ним, я, уйдя от него, плакал о чем-то. Я его очень люблю. Он сделал и делает из меня другого человека. Поехал в 11. Скучно в железной дороге. Но зато, пересев в Дилижанс ночью, полная луна, на банкете. Все выскочило, залило любовью и радостью. В первый раз после долгого времени, искренно опять благодарил Бога за то, что живу. —

— Разбудили Островской и Горбунов, Остр[овской] несносен. Чичерин, Фет. Спор о Христе. Дома читал геологию. Поехал к Маше. Она лучше и лучше. Читал америк[анскую] повесть. Писал Св[етлое] Хр[истово] воскресенье.

Марта. Глупость печатанья о Сохранной Казне — сильный урок. Чуть-чуть писал. Не в духе, но держусь. Снегу нет.

Утро, как всегда. Ал[ександр] Пет[рович] рассказал про умершую у них женщину с голода. Приехал Юрьев. Надо еще решительнее избегать болтовни (1). Пошел в полицию. Сказали, что девки часто моложе 15 лет. Колокола звонят и палят из ружей, учатся убивать людей, а опять солнце греет, светит, ручьи текут, земля отходит, опять Бог говорит: живите счастливо. Оттуда пошел в Ржанов дом к мертвой, был смущен, не знал, что сказать (2). Встретил Бугаева и позвал к себе. — Тщеславие — чтобы он понял меня. А выйдет праздная, полусумашедшая болтовня (3). Был раздражен и навязывал непричастным людям свое отчаян[ие] (4). Надо самому делать, а не плакаться. Нездоровится, лихорадка и зубы. Заснул после обеда. Приехали мертвецы Шидловские. Надо уходить (5). Написал письма Страхову, Урусову, Черткову. От него хорошее письмо.

Не спал до 5 часов. Бессонница. Спокоен б[ыл], молился. Встал в 9. Пошел ходить в Зубцево, оттуда в Лычево и домой. Встрет[ил] Степана. Он согласен в Общ[ество] трезв[ости], и еще покупатель сена. Я объяснял Степану о фабрике.

Миткаль обходится дешево, п[отому] ч[то] не считают людей, сколько портится и до веку не доживают. Если бы на почтовых станциях не считать, сколько лошадей попортится, тоже дешева бы была езда. А положи людей в цену, хоть в лошадиную, и тогда увидишь, во что выйдет аршин миткалю. Дело в том, что люди свою жизнь задешево, не по стоимости продают. Работают 15 час[ов]. И выходит из за станка — глаза помутивши, как шальной; и это каждый день. —

Думал ночью и утром: творить волю Б[ога]? Как узнать ее? Одно средство — жить, не нарушая закона (чистоты, смирения и любви). Прямо узнать и творить волю можно только святому, нам же одно это средство: не оскверняй себя, не возвышай себя и не будь враждебен никому, и сила жизни повлечет тебя по пути исполнения воли.

Гиморой, не спал, а мне весело, хорошо. Благодарю тебя, Г[осподи]. Иду обедать. — Заснул. Проснулся слабый — ничего не писал. Да. Ищите Царствия Б [ожия] и правды его и остальное приложится. Ищите того, чтобы быть исполнителями воли Бога и больше ничего, ничего. Всё будет — и праведность, и радость, и жизнь, не говоря о хлебе и одежде, к[оторые] и не нужны. Нужен только хлеб насущный — пища жизни, та пища, про к[оторую] сказал Хр[истос]: Пища моя творить волю пославшего. Разговор с Ур[усовым]. Я рассказывал про Хилкова, хваля. Он разгорячился, доказывал, что он дурен. Я виноват: не хвалить так же важно, как не хулить. Ничто так не возбуждает гнева. Написал письмо С[оне]. Читал P[aul] F[erroll]. Заснул в 1.

Пастухов пришел. Ходил и думал:

1) Иногда ощущаешь в сознании какое-то беспокойство; чего-то недостает, чего-то стыдно. Спросить себя: не оттого ли это, что я сделал то-то дурное? Да, но не это только. Не от того ли еще? Да, но и еще что-то. И стыдно, и неловко, и чего-то недостает и хочется. Кажется, что это случайное тревожное состояние; а это-то и есть сознание истинной движущейся жизни. — Видишь возможность лучшего и тянешься к нему.

2) Недовольство либералов и революционеров тем, что люди употребляют свои силы на христианскую, кажущуюся им столь бесполезной и даже мешающей их целям деятельность, подобно тому недовольству, к[оторое] испытывал бы человек за то, что пахотой под хлеб портят на пару траву. —

Приехал Сережа. Мне с ним лучше.

Писал немного. Подвигаюсь, уясняется; но очень медленно. Вчера С[оня] с И[льей] помирились. Маша нездорова. Теперь скоро 3. Я всё читал свои маленькие записки 70-х годов — картины природы. Очень хорошо. Утром, гуляя, думал о записках матери. Всё яснеет. Не знаю, что будет. Газеты и журналы раздражают меня. Хочу не читать их вовсе. Записывал для статьи о непр[отивлении] з[лу] нас[илием].

Написал или скорее исправил письма Шмиту и Кенворти за это время и кое-кому еще. И кроме этого, к стыду моему, ничего не делал. Письма к Кенв[орти] и Шм[иту] с затеей Европ[ейского] издания мне не нравятся. Как будто в глубине души голос говорит, что это нехорошо. И я думаю, что нехорошо. Ничего не писал; но не доволен собою. Любовь Божия не покидает меня. — Мне с Сережей хорошо и легко. И не помню недоброго чувства к кому бы то ни было за всё это время. Так как я не слышу всех осуждений, а слышу одни похвалы за Х[озяина] и Р[аботника], то мне представляется большой шум и вспоминается анекдот о проповеднике, к[оторый] на взрыв рукоплесканий, покрывших одну его фразу, остановился и спросил: или я сказал какую-нибудь глупость? Я чувствую то же и знаю, что я сделал глупость: занявшись худож[ественной] обработкой пустого рассказа. Самая же мысль не ясна и вымучена — не проста. Рассказ плохой. И мне хотелось бы написать на него анонимную критику, если бы был досуг и это не было бы заботой о том, что не стоит того.

За это время был в тюрьме у Изюмченки и в больнице у Хохлова. — Изюмченко очень прост и бодр. Хохлов жалок очень. Тоже надо бы написать о жестокости этого насилия. — Соня всё так же страдает и не может подняться на религиозную высоту. Должно быть страданье это нужно ей и делает в ней свою работу. Жаль ее. Но верю, что так надо. — Надо для того, чтобы, почувствовав действие руки Божией, узнать ее и полюбить. Вчера думал о завещании Лескова и подумал, что мне нужно написать такое же. Я всё откладываю, как будто еще далеко, а оно во всяком случае близко. Это хорошо и нужно не только п[отому], что избавляет близких от сомнений и колебаний, как поступить с трупом, но и п[отому], ч[то] голос из-за гроба бывает особенно слышен. И хорошо сказать, если есть что, близким и всем в эти первые минуты.

Мое завещание приблизительно было бы такое. Пока я не написал другого, оно вполне такое.

1) Похоронить меня там, где я умру, на самом дешевом кладбище, если это в городе, и в самом дешевом гробу — как хоронят нищих. Цветов, венков не класть, речей не говорить. Если можно, то без священника и отпеванья. Но если это неприятно тем, кто будет хоронить, то пускай похоронят и как обыкновенно с отпеванием, но как можно подешевле и попроще.

2) В газетах о смерти не печатать и некрологов не писать.

3) Бумаги мои все дать пересмотреть и разобрать моей жене, Черткову В. Г., Страхову, и дочерям Тане и Маше (что замарано, то замарал сам. Дочерям не надо этим заниматься), тем из этих лиц, к[оторые] будут живы. Сыновей своих я исключа[ю] из этого поручения не п[отому], ч[то] я не любил их (я, слава Богу, в последнее время всё больше и больше любил их), и знаю, что они любят меня, но они не вполне знают мои мысли, не следили за их ходом и могут иметь свои особенные взгляды на вещи, вследствие к[отор]ых они могут сохранить то, что не нужно сохранять, и отбросить то, что нужно сохранить. Дневники мои прежней холостой жизни, выбрав из них то, что стоит того, я прошу уничтожить, точно так же и в дневниках моей женатой жизни прошу уничтожить всё то, обнародован[ие] чего могло бы быть неприятно кому-нибудь. Чертков обещал мне еще при жизни моей сделать это. И при его незаслуженной мною большой любви ко мне и большой нравственной чуткости, я уверен, что он сделает это прекрасно. Дневники моей холостой жизни я прошу уничтожить не п[отому], ч[то] я хотел бы скрыть от людей свою дурную жизнь: жизнь моя была обычная дрянная, с мирской точки зрения, жизнь беспринципных молодых людей, но п[отому], ч[то] эти дневники, в к[оторых] я записывал только то, что мучало меня сознанием греха, производят ложно одностороннее впечатление и представляют.....

А впрочем, пускай остаются мои дневник[и], как они есть. Из них видно, по крайней мере, то, что, несмотря на всю пошлость и дрянность моей молодости, я все-таки не был оставлен Богом и хоть под старость стал хоть немного понимать и любить Его.

Из остальных бумаг моих прошу тех, кот[орые] займутся разбором их, печатать не всё, а то только, что может быть полезно людям.

Всё это пишу я не п[отому], ч[то]бы приписывал большую или какую-либо важность моим бумагам, но п[отому], ч[то] вперед знаю, что в первое время после моей смерти будут печатать мои сочинения и рассуждать о них и приписывать им важность. Если уже это так сделалось, то пускай мои писанья не будут служить во вред людям.

4) Право на издание моих сочинений прежних: десяти томов и азбуки прошу моих наследников передать обществу, т. е. отказаться от авторского права. Но только прошу об этом и никак не завещаю. Сделаете это — хорошо. Хорошо будет это и для вас, не сделаете — это ваше дело. Значит, вы не могли этого сделать. То, что сочинения мои продавались эти последние 10 лет, было самым тяжелым для меня делом в жизни.

5) Еще и главное прошу всех и близких и дальних не хвалить меня (я знаю, что это будут делать, п[отому] ч[то] делали и при жизни самым нехорошим образом), а если уж хотят заниматься моими писаниями, то вникнуть в те места из них, в кот[орых], я знаю, говорила через меня Божья сила, и воспользоваться ими для своей жизни. У меня были времена, когда я чувствовал, что становился проводником воли Божьей. Часто я был так нечист, так исполнен страстями личными, что свет этой истины затемнялся моей темнотой, но все-таки иногда эта истина проходила через меня, и это были счастливейшие минуты моей жизни. Дай Бог, чтобы прохожден[ие] их через меня не осквернило этих истин, чтобы люди, несмотря на тот мелкий нечистый характер, к[оторый] они получи[ли] от меня, могли бы питаться ими.

В этом только значение моих писаний. И потому меня можно только бранить за них, а никак не хвалить. Вот и всё.

Думал за это время:

1) Соня ужасно страдает. Причина то, что она к животной любви к своему детищу привила все свои духовные силы: Положила свою душу в ребенка, желая сохранить его. И желала сохранить жизнь свою с ребенком, а не погубить свою жизнь не для ребенка, а для мира, для Бога. Совсем неясно.

2) Если есть страдание, то был или есть эгоизм. Любовь не знает страданий, п[отому] ч[то] жизнь любовная есть жизнь Божеская всемогущая. Эгоизм же есть ограничен[ие] личности. —

3) Что такое время? Нам говорят, мера движенья. Но что же движенье? Какое есть одно несомненное движенье? Такое есть одно, только одно: движен[ье] нашей души и всего мира к совершенству.

4) Пространство есть предел личности. Это надо разъяснить. После.

5) Коротко сказать правило жизни:

Жить в этой жизни жизнью вечной, т. е. жить по-Божьи.

6) Не душу свою тратить на сохранение и увеличение живот[ной] личности, а живот[ную] личность тратить на сохранение и увеличение души. Жить для души. Жить по-Божьи.

7) Жить по-Божьи значит желать того, чего желает Бог. Бог же желает блага мира, благо же мира приобретается увеличением в нем любви.

8) Я часто сознаю в себе ослабление стремления к совершенству. Происходит это от двух причин: оттого, что точно ослабеваешь, и оттого, что достиг того, к чему стремился, и стремление останавливается на время, как когда ступи[шь] на ступень и заносишь ногу на другую.

9) Наследственность царей доказывает то, что нам не нужны их достоинства.

10) Люди, живущие мирской жизнью, лучшие из них, люди, любящие своих близких, должны бы понять, что в жизни их должна быть не перестающая мука, п[отому] ч[то] смерть висит над ними.

11) Бог в нас, в этом одно вечное, истинное, свойственное человеку миропонимание. Сютаев говорит: Бог в табе и вместе с тем признает писание и потому ему необходимо духовно перетолковать так писание, чтобы решителем всего все-таки был «Бог в табе». То же делают все люди, признающие в глубине сознания то, что основа всего в них, и вместе [с тем] как[ое]- нибудь внешнее учение. Они перетолковывают внешнее учение так, чтобы оно совпало с единым, вечным миропониманием. Так делают матерьялисты, социалисты.

12) Один из главных соблазнов, едва ли не основной, это представление о том, что мир стоит, тогда как и мы и он, не переставая, движемся, течем.

13) Давно еще прежде я спрашивал себя, зачем дети мрут? и не нашел ответа и забыл про это. Потом, не думая о детях, я решил для себя вопрос смысла жизни так, что он состоит в том, чтобы увеличивать любовь в себе и в мире. И теперь, вспомнив о вопросе: зачем дети мрут? я увидал, что ответ на смысл жизни отвечает вполне и на вопрос о смерти детей.

14) Прежде чем любить, или скорее для того, чтобы любить, нужно знать то, что можно и нельзя не любить. Это-то нечто, что можно и нельзя не любить, есть Бог, есть Божеское в мире и в людях.

15) Видеть это Божеское, знать его, значит уже на половину любить его. А это Божеское есть во всех людях, во всем.

16) Безумие наследственности властителей подобно тому, чтобы вручить управление кораблем сыну или внучатному племяннику хорошего капитана.

17) Ах, кабы жить так, чтобы делать только наилучшее, наиболее должное, предоставляя всё остальное Богу.

18) Жить для Бога значит тратить свою жизнь для блага мира. Она и так тратится. Но она дана тебе в руки вся, до самоубийства: можешь истратить всю не для Бога и всю для Бога.

19) Хвалить других за их божествен[ные] свойства значит вызывать в них эти свойства. Быть хвалимым за эти бож[ественные] свойства значит быть призываемым к сознанию их. —

Теперь 1-й час, иду завтракать.

1) Жизнь моя есть проявление Бога. Чем более я проявляю Бога, тем я испытываю большее благо (свободу, сознание добра). Благо не есть цель, а только признак исполнения назначения.

1) Как бы помнить то, что главное и даже единственное в жизни — освобождение от тьмы (зла), скрывающего Бога, а никак не счастье мое, успех мой, одобрение людьми моих дел.

2) Как хорошо, что я понял нынче — vaut mieux tard que jamais, что люди — С[е]р[ежа] и С[оня] и им имя легион — несогласны со мной не п[отому], ч[то] они (как мне казалось прежде) опровергают или думают, что опровергают мои доводы, а оттого, что все это не интересует их, они не знают, не могут узнать всего того, что касается вопросов религии.

3) Проявляя божественность своей души, мы никак не можем знать, какое проявление её: доброе слово обидевшему глупому человеку или полная философская система будет иметь какие последствия.

4) Так что для насилуемых, для огромного числа рабочего народа противление злу, подчинение себя насилию и участие в нем есть грубое суеверие в роде постов, поклонений и всякого рода самоистязаний.

5) (к статье) Но что же делать? Вопрос этот только для людей не религиозных. Религиозные знают, что делать: установлять в себе Царство Божие и не думать о других. Бедствие нерелигиозных людей: они учат других.

Жив. Встал оч[ень] рано. Утром Ч[ертков] делал портреты. Это не помешало писать. Поправил «Революцию». Всё не знаю, как назвать. Выбрал прекрасные эпиграфы. Записать:

1) Жить во времени значит жить в прошедшем и будущем. Из известного прошедшего строить предполагаемое будущее. И какое счастье, когда, как у меня теперь, почти исчезло прошедшее, меньше, но все-таки исчезло и будущее. И ровно насколько исчез интерес к прошедшему (даже всё забыл) и к будущему, настолько увеличился интерес к настоящему, т. е. к настоящей жизни.

2) Я непосредственно сознаю только одну частицу мира — свое тело, но то, чем я сознаю, единое со всем, что живет, т. е. сознает себя. И я посредственно, через свои чувства и разум, сознаю и весь мир.

3) Мотив революционеров едва ли не главный — молодечество, потом тщеславие, потом самообман любви к народу.

Записано кое-что для Револ[юции].

Проснулся рано, поправил письмо Корол[енко] и два места в предисловии. Ходил гулять.

Прочел и написал письма. Ничего больше не мог делать. Слабость. Не мог ничего делать, но на душе оч[ень] хорошо. Спал. Теперь пять часов. Хочу записать не записанное в дневник. Записаны две мыс[ли] в записной книжке, и я помню, что обе они мне казались важными; и я кратко записал их, уверенный, ч[то] вспомню. Записано так: 1) Что такое: міръ[?] 2) Сознание соединяет отдельные организмы. Вторую помню, а 1-ую не могу прочесть и вспомнить.

1) Отчего мой язык, моя пятка, мои легкия связаны в одно мое тело?

Не близостью: мои экскременты ближе, чем моя кожа, а они не мои, а кожа, ухо, пятка, клетка моего тела — мои. Все это связано в одно моим сознанием. Так не могут быть связаны сознанием миры, может быть сознание земли, Марса, солнца и даже многого такого, чтò мне с моим временным, пространственным пониманием, мне не представляется соединенным во едино.

Было еще что то об этом, но забыл.

2) Чтò такое......? — Забыл.

3) Я все пустое забыл. Как же это могло не быть, когда во мне, не переставая идет внутренняя работа самоосуждения — усилия, к[отор]ая занимает все мои духовные силы.

4) Вера? Чтò такое вера? Вера, это — то духовное здание, на кот[оромъ] стоит вся жизнь человека, это то, что дает ему точку опоры и потому возможность двигаться. Это то, что для телесного существа то, на чем оно стоит. Для одного, для насекомого достаточен волосок, для пчелы цветок, листок, для птицы ветка, для белки сучек, для медведя дерево. Тоже и для веры человека. Для одного икона, для другого таинства, для третьего пророк, для четвертого — Бог личный, для пятого...... Все зависит от веса его требован[iй] сердца и разума.

5) В духовном мире еще больше сложности, чем в вещественном.

6) Значение жизни измеряется не временем, а глубиною.

7) Ты о людях, а Б[огъ] о тебе.

8) Удоволъствие для тела, для души — благо. Удовольствие и благо редко сходятся.