Дневник Льва Толстого, 1 ноября 1853

Провел в том сознательном тяжелом бездействии, которое происходит от постоянно занимающей неприятной мысли. [[8]] Ходил 29 целый день на охоте, болтал с Епишкой, играл в карты и читал биографию Шиллера, написанную его свояченицей. Чрезвычайно заметен в ней поверхностный взгляд на великого человека сантиментальной женщины и лица, слишком близкого поэту, поэтому находящагося под влиянием мелочных домашних недостатков, утратившего должное уважение поэту. —

30. После обеда выехал с Зуевым и Громаном в Хасав-Юрт, с тем чтобы лечиться от мнимого ш[[.....]]. Ночевал в Шелковой, где Зуев своими суждениями (не подлыми, но не благородными) и болтовней окончательно убедил меня в своей пустоте и в огромном расстоянии нас морально разделяющим. —

31. Целый день провел в дороге. В Таш-кичах, дожидаясь оказии, я слышал, как хозяйка солдатка, прийдя в замешательство, потому что отказала поверить богатому жиду Табуну семячек на пятак, начала доказывать жиденку, что Табун по нашему, по русскому, ей дядя: «значит твой отец был Еврей, и его брат, выходит, Табун, так и значит, что он, т. е. Табун, его брат» и т. д. Нищий лет 70-ти Татарин, который шутя толкал меня и которому я дал хлеба и водки, так был тронуть моей лаской, что все время, которое я там пробыл, он смотрел на меня с выражением самой трогательной благодарности и как мальчишка старался угадывать мои желания и прислуживать мне. Он уверял, что ему только 40 лет. У Татар, как и у всех народов в состоянии необразования и постоянной нужды, старость не есть титул на уважение, а только титул на дешевую покупку их услуг. Велико было моральное развитие Спартанского народа. —

Подъезжая к Хасав-Юрту, показалось на два ружейных выстрела человек 10 Татар, и храбрецы Кабардинцы, как и всегда водится, закопошились и перетрусились. Один солдат в авангарде сказал: Как бы откуда с другой стороны не гикнули! Вот истинный трус! Он выразил свою боязнь так, что она могла сообщиться другим. — Вечером в Хасав-Юрте, как и всегда, уж говорили при мне Офицеры, не зная того, что я был в оказии, что нынче было нападение на оказию. Вчера Зуев выказывал перед Олифером всю свою светскость и утонченность; находил, что дрожички Алексеева страмные и т. д. Удивительно, как могут эти люди, выросшие в грязи и под палкой, не стыдясь перед самими собой, смеяться над чем нибудь! — Еще странно, что эти люди, как Зуев, любящие цивилизацию, иностранные слова, литературу, музыку, о которых они имеют самые смешные, офицерския понятия, [могутъ] внушать своими рассказами доверие другим и больше, чем люди истинно образованные. — Впрочем эта странность происходит от того, что я живу между этими людьми с ограниченными взглядами. Они понимают один другого. — Нынче опять бегали на тревогу. Я читал Капитанскую дочку и увы! должен сознаться, что теперь уже проза Пушкина стара — не слогом, — но манерой изложения. Теперь справедливо — в новом направлении интерес подробностей чувства заменяет интерес самых событий. Повести Пушкина голы как-то. Вот мысли, которые приходили мне в эти 4 дня и которые я успел отметить для памяти в маленькой книжке.

Невозможно следовать определениям разумной воли только вследствие её выражения. Необходимо употреблять хитрости против своих страстей. Добро приятно делать для каждого; но страсти часто заставляют нас видеть его в превратном свете. А рассудок, действуя непосредственно, бессилен против страсти, он должен стараться действовать одной на другую. В этом заключается мудрость. —

Нелепости сновидения происходят от того, что рассудок теряет способность критики над отношениями: он не может различать сравнения от тожества и всякое. —

Шиллер совершенно справедливо находил, что никакой гений не может развиться в одиночестве, что внешния возбуждения — хорошая книга, разговор — подвигают больше в размышлении, чем годы уединенного труда. — Мысль должна рожаться в обществе, а обработка и выражение её происходить в уединении.

Япишка говорит, что ежели человек идет да смотрит на свое платье, он швинья. На какой низкой степени развития тщеславие! Как наивны его уловки!

В 2 верстах от Шелковой во времена Ермолова, или даже прежде, находилась кр[ѣпость] Ивановская, которую, как говорит Епишка, раззорили за то, что будто было ложно показано, что в ней 40 церквей. —

Гуйма ковровая кибитка, в которой живут Ногайския бабы и девки. —

Одна из главных причин ошибок нашего богатого класса состоит в том, что мы не скоро привыкаем к мысли, что мы большие. Вся наша жизнь до 25 иногда и больше лет противоречит этой мысли; совершенно на оборот того, что бывает в крестьянском классе, где 15 лет малый женится и становится полным хозяином. Меня часто поражала эта самостоятельность и уверенность крестьянского парня, который, будь он умнейшим мальчиком, в нашем классе был бы нулем.

Странно, что все мы таим, что одной из главных пружин нашей жизни деньги. Как будто это стыдно. — Возьмите романы, биографии, повести: везде стараются обойдти денежные вопросы, тогда как в них главный интерес (ежели не главный, то самый постоянный) жизни и лучше всего выражается характер человека. —

Есть разряд милых, благородных (хотя большей частью несчастных в жизни и неуважаемых), которые как будто живут только для того, чтобы выжидать случая пожертвовать собой для другого или для чести, и которые живут только с той поры, с которой начинается это пожертвование.

Часто случалось мне удивляться и завидовать основательному и точному взгляду людей, читавших мало.

Всякое оконченное на черно сочинение пересматривать, вымарывая все лишнее и не прибавляя ничего. Это первый процес.

Читая рассказ какой-то Английской барыни, меня поразила непринужденность её приемов, которой у меня нет, и для приобретения которой мне надо трудиться и замечать. —

Шамиль 1846 ходил в Кабарду и имел славное для русских дело с Левковичем, который с 6 ротами и 2 крепостными орудиями наткнулся на него уже по сю сторону Терека, около Змейки, и, выдержав его атаки, отступил, потеряв 120 ч[еловѣкъ] и не оставив ни одного тела. —

Самонадеянность и уверенность (aplomb) зависят не от блестящего положения, а от успеха на избранном пути, как бы он ни был ничтожен. —

Сулейман-Эфенди в 1846 году был посылаем Шамилем на Правый Фланг для собрания всадников; в 1847 при постройке Ахчоя он вышел к Русским. Из Воронежа куда был послан на жительство, он ездил в Мекку и на возвратном пути пристал к Немирным берегам. —

Карачай нейтральный народ, живущий у подошвы Эльборуса, отличается своей верностью, красотою и храбростью. —

В 1848 году Карачаевского князя, мстившего врагу своему Кабардинскому князю, приказано было арестовать в Пятигорске; но дикарь не сдался и был убит с 4 нукерами целой ротой солдат.

Бывают лица, к числу которых принадлежит и мое, и каким я хочу выставить героя Р[омана] Р[усскаго] П[омѣщика], которые чувствуют, что они должны казаться гордыми, и чем более стараются выказать на своем лице выражение равнодушия, тем боле кажутся надменными. —

Часто в сочинении меня останавливают рутинные, не совсем правильные, основательные и поэтическия способы выражения; но привычка встречать их часто заставляет писать их. Эти-то необдуманные, обычные приемы в авторе, недостаток которых чувствуешь, но прощаешь от частого употребления, для потомства будут служить доказательством дурного вкуса. Мириться с этими приемами: значит идти за веком, исправлять их — значит идти вперед его. —