25 июля 1854 года

Рано выступили из Курешти и всю дорогу я ужасно мучался, как физически — лицо у меня страшно горело и выметало, — так и морально. Так называемые аристократы возбуждают во мне зависть. Я неисправимо мелочен и завистлив.

После обеда я зашел к старику и застал у него кампанию Адъют[антовъ] Фельдм[аршала], в которой мне было невыносимо тяжело. Потом Салтыков, когда я 3-й раз вспоминал, где мы с ним виделись, сказал мне, что «это было тогда, когда мы с вами дни проводили вместе». Это никогда не было. И это было для меня во время бессонной ночи, которую я проводил нынче, одним из тех воспоминаний, при кот[орыхъ] вскрикиваешь. Вечером с Ферзеном я зашел к ним и, не говоря уже про Сухтелена, которого я должен был заставить поклониться мне, веселый Корсаков, который славно поет цыганския песни, навел на меня ужасную тоску и зависть. В заключении всего, я даже с Тышкевичем так жолчно заспорил о какой-то глупости, что оскорбил его. Какой это ничтожный человек! подумали бы те, кот[орые] прочли бы эту страницу. — «Несчастный, испорченный нрав!!» И неужели нельзя поправить его? Найти зло, говорят, уже есть половина дороги к исправлению. Сколько времени и искренно я бьюсь из за этого и все тщетно. Быть всегда довольным, скромным и трудолюбивым, вот чудные правила! Коли бы я мог следовать им! Пора бы отчаяться в исправлении, а я все надеюсь, все стараюсь.

Упрекаю себя 1) за лень, 2) за двоякую нескромность, совершенно противоположную с Адъ[ютантами] Ф[ельдмаршала] и с Тышкевичем. (3)