31 декабря 1900 года

Все не пишу и очень нравственно низок. Сейчас получил письмо от господина, устраивающего библиотеку. Он как будто укоряет меня в корыстолю[бiи] при продаже моих сочинений: налог на бедных и т. п..... И мне стало ужасно обидно, что он, не зная моего отношения к этому, подозревает, упрекает меня. Мало того, я почувствовал к нему ненавис[ть] и б[ылъ] в недоумении как поступить: молчать, сказать, чтобы обратил[ся] в склад к жене. И все б[ыло] нехорошо. Хотел подняться выше этого и не мог, до тех пор, пока не догадался, что все дело в моем отношении к нему. Надо не ненавидѣ[ть], а любить его: разъяснить ему его ошибку, ему помочь. Да, только одна любо[вь] развязывает все узлы.

Думал:

1) О том, что дети это увеличительные стекла зла. Стòит приложить к детям какое-нибудь злое дело и то, чтò казалось по отношению взрослых только нехорошим, представляется ужасным по отношению детей: несправедливость сословий, еврейство, разврат, убийство...

2) Думал нынче о том, что главная неестественность драматич[ескихъ] произведений есть то, что говорят все лица одинаково долго и их слушают. В действительности это не так: каждое лицо имеет возможность говорить и выслушивает по свойствам своего характера и ораторского искусства. Хотѣ[лъ] так переделать свою драму. Да видно, мое сочинительство кончилось. Чтож, и то хорошо.