Дневник Льва Толстого, 22 сентября 1900

Все это время плохо работал. И работал то дело пустое. Галя Ч[ерткова] пишет, что не дам ли я напечатать два начала воззваний. Я начал пересматривать и все над этим работал. В одном вписал недурное о том, [что] у христ[iанскихъ] народов нет никакой религии.

Все время в очень дурном, недобром расположении духа. Вспоминание о том, что во мне Бог, уж не помогает.

Был у Маши и у бр[ата] Сережи. — Очень хор[ошо] был у Андрюши. Жду чего то. А ждать нече[го], кроме труда, хорошего, божеского труда, и смерти. Здоровье слабо. Последнее время тоска, знобит и жар. В эту минуту 11 час[овъ] вечера, мне хорошо. Таня уехала. Нынче от неё милое письмо С[оня] в Москве.

Записано следующее.

1) Мне кажется, что как есть критический половой возраст. И многое решается в этом возрасте, так есть критический духовный возраст — около 50 лет, когда человек начинает серьезно думать о жизни и решать вопрос об её смысле. Обыкновенно решение этого времени безповорот[но]. Беда, если оно ошибочно.

2) Пространство и время только для меня в этом теле. И то и другое происходит от моей отделенности: пространство это пределы; время это последовательность соприкосновения пределов. Для Бога нет пределов и нет времени и пространства. Так и нет ни того, ни другого для моей духовной сущности.

(Неясно).

3) Я сначала думал, что то, что способность учиться есть признак тупости, есть парадокс, в особенности не верил этому потому, что я дурно учился; но теперь я убедился, что это правда и не может б[ыть] иначе. Для того, чтобы воспринимать чужия мысли, надо не иметь своих. Сомнанбулы учатся лучше всех.

4) Одно спасение и средство жить спокойно и радостно это слить свою волю с волей Бога, не иметь своей воли, не иметь желаний. Это знали и стоики и буддисты. Но отречение от желаний есть жизнь без радостей и без смысла. Если Бог, к[оторый] послал нас в мир, хочет только того, чтобы мы не имели желаний и отрекались от всего, то такой Бог деспот, самодур. Зачем у меня желания, чтобы отрекаться от них?

Христианство говорить тоже самое, учит тому же, что и стоики и буддисты, также требует отречения от себя, слияния с волей Бога, но с тою разницей, что дает смысл жизни и не уничтожает желаний, а направляет их на то, чего хочет Бог — на установление Ц[арства] Б[ожiя] на земле, т. е. замены борьбы и насилия любовью и согласием. И у христианина есть радость все большее и большее установление Ц[арства] Б[ожiя], и Бог для христианина не деспот и самодур, а разумный и добрый хозяин нас, работников.

5) Думал о молитве — просительной. Можно ли просить Бога? Нельзя, главное, потому, что все, о чем мы только можем вздумать просить для нашего истинного блага — все это дано нам в изобилии. Просить Бога о благах — все равно, что просить пить, стоя у ключа. — Это и значат, вероятно, слова: о том, что Он ключ воды живой, кто жаждет, иди и пей.

6) С объективной точки зрения жизнь мира есть борьба телесной жизни (происходящей по закону повторения и подражания, переходящих в потомство) с жизнью духовной, требующей не повторения одного и то[го] же, a соответствия с все более и более выясняющимися требованія[ми] разума. Тоже самое и с точки зрения субъективной: Всякий человек отдает[ся] с одной стороны телесной жизни: подражает, повторяет; с другой стороны, в нем проявляются требования разума, предписывающия новые первые поступки. И жизнь субъективная в борьбе этих двух начал.