22 сентября

Зубы перестали болеть, и я сел было писать, но приехал Цезархан и помешал мне. Ходил с С[улимовскимъ] на охоту, убил 3 ф[азановъ]. Читал Истор[iю] войны 13 года. Только лентяй или ни на что не способный человек может говорить, что не нашел занятия. — Составить истинную правдивую Историю Европы нынѣш[няго] века. Вот цель на всю жизнь. — Есть мало эпох в истории столь поучительных, как эта, и столь мало обсуженных — обсуженных беспристрастно и верно, так, как мы обсуживаем теперь ист[орiю] Египта и Рима. — Богатство, свежесть источников и беспристрастие историческое, невиданное — совершенство. Перед тем, как я задумал писать, мне пришло в голову еще условие красоты, о кот[оромъ] и не думал — резкость, ясность характеров.

Я очень опустился. Исправление от лени, раздражительности и бесхарактерности.

21, 22. Здоровье все плохо, переделывал Юн[ость] порядочно, кажется, получил от Дружин[ина] письмо и отвечал ему, посыл[ая] Юн[ость].

Писал довольно; но решительно плохо. —

Я в Москве. О Тургеневе справедливо. Я уже хотел и почему-то не написал ему письма, в к[отором] хотел просить прощения. — Дела очень много впереди. Я держусь за него. Л[иза] Б[ерс] искушает меня; но это не будет. — Один расчет недостаточен, а чувства нет.

Ездил на охоту. Здоровье всё хуже и хуже. Погода сухая, ветреная, холодная. Протравил русака, приехал больной. Все Дьяковы милы.

[22 сентября.] Жив. Спал мало, но встал с ясной головой. Ге приехал. После прогулки и разговора с ним и сестрой Таней сел за работу. Поправил снача[ла] декларацию и Балу. И хочу оставить старое заключение. А о том, что церковники не христиане, писать отдельно.

С Таней говоря, пришло на мысль, что мир стоит и дошел до того, до чего он дошел, по крайней мере, столько же благодаря известным, сколько и неизвестным людям, мудрецам и святым. Христов, может быть, лучше того, к[оторого] мы знаем, было много. Хороша бы история неизвестного Христа. —

Думал всё о тех же двух кладовых и мастерской. Одна горница кладовая, где матерьял, другая — мастерская, куда беру из матерьяльной кладовой и над ней работаю, и третья кладовая, куда складываю отделанную работу. Дорого не набирать сразу слишком много, не по силам матерьялу, кот[орый] портится, пылится, вянет, но не работается; потом важно то, чтобы работать над тем, что взято в мастерскую, и наконец, важно не тратить время на любованье работой оконченной, считая это делом. —

Различие людей в различном их отношении к этим делам и еще важное различие, за к[оторое] чаще всего люди осуждают друг друга, это то, что у каждого человека разные вещи взяты на верстак — в рабочую. Обвиняешь, зачем он не делает того, что ему надо бы, а не замечаешь того, что у него взято в мастерскую, на верстак, другое, и он не может оторваться, не кончив. —

Немного неосторожно шел — изжога. Теперь 10 час[ов]. Напишу Леве письмо и пойду наверх.

Жена вчера уехала в Москву с мальчиками, 18-го она возвратилась и в воскресенье 20 опять уехала. Жизнь моя всё та же. Всё не могу кончить 11-ю гл[аву] и заключение. Была Кусакова. Это тип людей чувственных воображением. А сильная и умная женщина.

Думал: То, чего мы желаем и не достигаем, это только приманка, в к[оторой] ничего нет. То же, что нам мешает достигнуть того, чего мы желаем, это-то есть самое дело нашей жизни, как если бы лошадь желала выбежать из оглобель, в к[оторые] она запряжена, и считала бы помехой ту телегу, к[оторую] она везет. (Не вышло.)

Вчера я ошибся. Всё сильный насморк. Утро почти не писал, думал. Всё движусь. Письма из Москвы. Помоги мне, Господи, установить любовь с самым близким человеком. И кажется, что устанавливается. Целый вечер писал письма. Написал: 1) Чалиной, 2) Легра, 3) Стасову, 4) Хилковой, 5) Лебедевой, 6) Макгахан, 7) Медведеву, 8) Черткову.

За это время писал письма: поляку, Меншикову и вновь статью по случаю гонения на духоборов. Поша приехал, привез сведения, но менее обстоятельные, чем бы я желал. Статья моя недурна. А мож[ет] б[ыть], ошибаюсь. Послал всё нынче Кенворти. Соня ездила в Москву, приехала. Она очень жалка и мне всё милей. Я вижу яснее ее весь характер. Андр[юша] мучает меня тем, что не могу выработать отношения к нему. Таня мила, тиха, добра. М[аша] в Москве. Гастев, вчера б[ыл] Буткевич Андр[ей]. Он, как всегда, мне чужд. Трег[убов] нынче уехал. С ним мне всегда хорошо. Был нездоров и еще не вполне оправился, но вполне свеж головой. В повести вижу новые стороны и очень важные, кот[орые] я было упустил. Именно радость нарушения всех принятых законов и обычаев и сознание своей доброй жизни. За это время думал многое, многое и забыл.

1) Вот кто настоящая волшебница — это любовь. Стоит полюбить, и то, что полюбил, становится прекрасным. Как только сделать, чтобы полюбить, чтоб всё любить? Не пòхорошу мил, а пòмилу хорош. Как сделать? Одно знаю: не мешать любви соблазнами и, главное, любить любовь, знать, что в ней только жизнь, что без нее страданье.

2) Вспомнил, как часто я бывало спорил с религиозными догматиками: православн[ыми], евангел[иками] и др. Как это нелепо. Разве можно серьезно рассуждать с человеком, к[оторый] утверждает, что верит в то, что есть только одно правильное воззрение на мир и на наше отношение к нему, то, кот[орое] выражено 1500 лет тому назад собранными Конст[антином] эпископами в Никее, — мировоззрение, по кот[орому] Бог — Троица, 1890 лет [назад] пославший сына в деву, чтобы искупить мир и т. д. — С такими людьми нельзя рассуждать, можно их менажировать, жалеть, пытаться излечить, но на них надо смотреть, как на душевно больных, а не спорить с ними.

3) Недовольство собой есть трение, признак движения.

4) Нет ни одного верующего человека, на кот[орого] бы не находили минуты сомнения, сомнения в существовании Бога. И эти сомнения не вредны; напротив, они ведут к высшему пониманию Бога. Тот Бог, кот[орого] знал, стал привычен и не верить больше в Него. Веришь вполне в Бога только тогда, когда он вновь открывается тебе. А открывается он тебе новой стороной, когда ты всей душой ищешь Его. —

5) Очень смутно то, что хочу написать, но сильно взволновало и обрадовало меня, когда пришло в голову: именно:

Отчего «я» — «я», тот же «я», к[оторый] был 60 лет и 30 лет и 2 часа тому назад, — п[отому], ч[то] я люблю это «я». Пот[ому], что любовь связывает этих всех различных, растянувшихся во времени «я», в одно целое. Во времени мне ясно видно, как любовь связывает «я», собирает его в одно. В пространстве, тоже в моем теле. Физиолог скажет: рука — моя «я», п[отому] ч[то] это один организм, и нервы болью указывают на единство. Да отчего больно мне? От того, что я люблю всё, что мое тело. Любовь связала в одно. Дикенс пишет про этого безногого, к[оторый] носился с своей ногой в стклянке и любил ее. Мать любит срезанные волосы ребенка, и ей больно, когда их уничтожат. Также можно любить во времени прежде живших людей и больных, их страдания. Любовь к своему «я» в известных пределах пространства и времени и есть то, что мы называем жизнью. Эта любовь к своему «я» есть любовь, кристализовавшаяся, ставшая бессознательной, а любовь к другим существам во времени и пространстве есть, мож[ет] быть, приготовление к другой жизни. Наша жизнь есть плод предшествующей сферы любви, а будущая произойдет от сферы любви в этой жизни. Как? обителей много. Не вышло.

6) Как удивительно, что бесконечность пространства и времени приводят часто как доказательство силы человеческого разума (я сам часто думал так), а между тем нет более очевидного доказательства неполноты, узости, частности, лживости даже человеческого разума, как то, что он не может иначе ничего себе представить, как в пространстве и во времени. А понятия пространство и время суть бессмыслицы и противны требованиям разума. Время должно указывать пределы последовательности, а пространство — пределы расположения вещей, а, между тем, ни то, ни другое не имеет пределов. Я не знаю более точного определения времени и пространства как то, кот[орое] я мальчиком еще 15 л[ет] сделал себе, а именно: Время есть способность человека представлять себе много предметов в одном и том же пространстве, что возможно только через последовательность, пространство же есть способность человека представлять себе много предметов в одно и то же время, что возможно только при рядом стоянии вещей. Как способности людей, время и пространство можно определить, но как свойство вещи, оно не имеет смысла. — Будет совершенно разумно, если я буду говорить, что я имею свойство видеть всё, что я вижу в пространстве и во времени, но будет совершенна нелепо, если я буду воображать, что вещи, весь мир действительно существуют в пространстве и времени, и потому буду задаваться вопросами о том, как произошли вещи, весь мир — прежде и еще прежде, и так без конца, и другими вопросами, какие и где есть вещи — весь мир, за этими и еще за этими, и так без конца.

А между тем это-то самое нелепое предположение, что вещи — мир — действительно существуют во времени и пространстве, и делают люди так назыв[аемой] положительной науки. —

Все это время плохо работал. И работал то дело пустое. Галя Ч[ерткова] пишет, что не дам ли я напечатать два начала воззваний. Я начал пересматривать и все над этим работал. В одном вписал недурное о том, [что] у христ[iанскихъ] народов нет никакой религии.

Все время в очень дурном, недобром расположении духа. Вспоминание о том, что во мне Бог, уж не помогает.

Был у Маши и у бр[ата] Сережи. — Очень хор[ошо] был у Андрюши. Жду чего то. А ждать нече[го], кроме труда, хорошего, божеского труда, и смерти. Здоровье слабо. Последнее время тоска, знобит и жар. В эту минуту 11 час[овъ] вечера, мне хорошо. Таня уехала. Нынче от неё милое письмо С[оня] в Москве.

Записано следующее.

1) Мне кажется, что как есть критический половой возраст. И многое решается в этом возрасте, так есть критический духовный возраст — около 50 лет, когда человек начинает серьезно думать о жизни и решать вопрос об её смысле. Обыкновенно решение этого времени безповорот[но]. Беда, если оно ошибочно.

2) Пространство и время только для меня в этом теле. И то и другое происходит от моей отделенности: пространство это пределы; время это последовательность соприкосновения пределов. Для Бога нет пределов и нет времени и пространства. Так и нет ни того, ни другого для моей духовной сущности.

(Неясно).

3) Я сначала думал, что то, что способность учиться есть признак тупости, есть парадокс, в особенности не верил этому потому, что я дурно учился; но теперь я убедился, что это правда и не может б[ыть] иначе. Для того, чтобы воспринимать чужия мысли, надо не иметь своих. Сомнанбулы учатся лучше всех.

4) Одно спасение и средство жить спокойно и радостно это слить свою волю с волей Бога, не иметь своей воли, не иметь желаний. Это знали и стоики и буддисты. Но отречение от желаний есть жизнь без радостей и без смысла. Если Бог, к[оторый] послал нас в мир, хочет только того, чтобы мы не имели желаний и отрекались от всего, то такой Бог деспот, самодур. Зачем у меня желания, чтобы отрекаться от них?

Христианство говорить тоже самое, учит тому же, что и стоики и буддисты, также требует отречения от себя, слияния с волей Бога, но с тою разницей, что дает смысл жизни и не уничтожает желаний, а направляет их на то, чего хочет Бог — на установление Ц[арства] Б[ожiя] на земле, т. е. замены борьбы и насилия любовью и согласием. И у христианина есть радость все большее и большее установление Ц[арства] Б[ожiя], и Бог для христианина не деспот и самодур, а разумный и добрый хозяин нас, работников.

5) Думал о молитве — просительной. Можно ли просить Бога? Нельзя, главное, потому, что все, о чем мы только можем вздумать просить для нашего истинного блага — все это дано нам в изобилии. Просить Бога о благах — все равно, что просить пить, стоя у ключа. — Это и значат, вероятно, слова: о том, что Он ключ воды живой, кто жаждет, иди и пей.

6) С объективной точки зрения жизнь мира есть борьба телесной жизни (происходящей по закону повторения и подражания, переходящих в потомство) с жизнью духовной, требующей не повторения одного и то[го] же, a соответствия с все более и более выясняющимися требованія[ми] разума. Тоже самое и с точки зрения субъективной: Всякий человек отдает[ся] с одной стороны телесной жизни: подражает, повторяет; с другой стороны, в нем проявляются требования разума, предписывающия новые первые поступки. И жизнь субъективная в борьбе этих двух начал.

23 Сент. 1900. Я. П. Е. б. ж.

Пишу несколько дней (больше недели) предисловие о Шекспире. Здоровье хорошо. Нога заживает. Мало мыслей. Записать 3 вещи. Слава Богу споко[енъ] и не зол.

Спал хорошо. На душе хорошо, но всё что-то новое — близкое, боюсь сказать — к Б[огу], но к памятованию о Нем, и грустно. Ходил далеко гулять. Занялся поправлением статьи о руг[ательных] письмах и прочел и написал письма. Радостное чтение Кр[уга] Чт[ения]. Ездил в Телят[инки]. Тяжело особенное внимание ко мне. Далеко ездил. Вечером ничего не делал. Надо много записать, но сейчас 12-й час — ложусь спать.

Опять мало спал и возбужден. Не одеваясь оч[ень] хорошо поправил Грота. Записать пустяки:

1) Нигде, как в деревне, в помещичьей усадьбе не видна так ясно вся греховность жизни богатых.

[Ясная поляна.] Проехали оч[ень] хорошо. Заезжали к милым Абрик[осовымъ]. Жалел, ч[то] не заехал в школу Горбова. Он вышел с ребятами. Дома застал С[офью] [Андреевну] раздраженной: упреки, слезы. Я молчал.

Еду в Ясную, и ужас берет при мысли о том, ч[то] меня ожидает. Только fais ce que doit... А главное молчать и помнить, что в ней душа — Бог.