21 сентября

Целый день болели зубы, читал для пр[оцесса] чт[енiя]. —

Утро болтал с Бабар[ыкинымъ] и Шубин[ымъ] о д[ѣлахъ] об[щества]. Был у Ш[убина] и Н[евережскаго] и у Стал[ыпина]. Исправление от л[ѣни], безх[арактерности] и раздр[ажительности].

Я пропаду, ежели не исправлюсь. С теми данными характера, воспитанья, обстоятельств и способностей для меня нет середины, или блестящая, или жалкая будущность. Все силы моего характера на исправление. — Главные пороки. 1) Бесхарактерность — неисполнение предначертаний. Средство исправления 1) знать общую цель и 2) обдумывать и записывать будущия деяния и исполнять их, хотя бы они были дурны. — Цель моя 1) добро ближнего и 2) образование себя в такой степени, чтобы я был способен делать его. — 2-ая в настоящую минуту важнее первой, поэтому и помни все сделанные предначертания, хотя бы они были противны первой общей цели. Назначать вперед деяния, сначала как можно меньшия и легкия и, главное, не противоречащия одни другим. Моя главная цель в жизни есть добро ближнего, и цели условные — слава литературная, основанная на пользе, добре ближнему. 1) Богатство, основанное на трудах полезных для ближнего, оборотах, и игре, и направленное для добра. 2) Слава служебная, основанная на пользе отечества. — В дневнике буду разбирать, что я сделал каждый день для достижения сих 4 -х целей и 2) сколько раз не исполнил предназначенного. —

Завтра для 1-й пишу письма теткам и брату Дмитрию, узнаю о пище, здоровье и помещении людей, для 2-й составляю план статьи и пишу ее (или Юность) и Юность, для 3) делаю счеты и пишу старосте, для 4-й узнаю местность. —

Ожиданье, ничего не делал. Рано встал. Максим возился.

Поехали к Дьяковым. И у Дьякова сложился именинный обед с соседями. А. Сухотин — приятен. К. Сухотина плясала с бабами — дикое выразилось в ее взгляде. Я не могу себе объяснить ее иначе, как отсутствием рефлексии.

Поздно. Ночью кошмар; сумашедшая, беснующаяся, к[оторую] держат сзади. Читал и писал немного. Окончательно решил переделать, не надо убийства. Пошел пилить с В. и мужиком Грумантск[им]. Маша хоро[ша]. Одна радует. Приехал Бестуж[ев] и Раевский. Зачем я им? После обеда, при них опять мучительный разговор о том, что «у ме[ня]» печатать. И опять я не могу жалеть слепого, а сержусь на него. Уехали Бест[ужев] и Раевс[кий]. Записал и посижу, читая.

Да, хочется умереть, виноват. Я б[ыл] в упадке духа главное от того, что как будто забыл свое дело жизни: спасти, блюсти душу. Сегодня 21 думал: славянофильство это любовь к народу, признание истины в его формах жизни. У нас это произошло от того, что благодаря Петру русское высшее сословие усвоило себе всё, что сделал запад, стало на тот путь, где видно, что идти дальше некуда, стало на эту точку зрения тогда, когда народ еще не вышел из старого республиканского склада жизни. И вот это высшее сословие видит, что не надо идти за ними, а надо попытаться удержать старые справедливые формы — сознательно.

Жив. Утро то же. Ругин. Решил с ним идти в Тулу к Ал[ексею] Митр[офановичу] узнать о высеченном человеке. Дошел хорошо, но устал. Давыдова нет. Мать Ал[ексея] Митр[офановича], хорошее впечатление. Правда, что секут. Вернулся по поезду. — Думал: Как определенно ровно настолько уменьшается потребность мирского рассеяния, забот, похотей, насколько наполняет душу духовная жизнь. Это вижу на Маше. От Левы письмо, что он буд[ет] жить у Наг[орновых]. Я очень рад — а то не мог бы скрыть своего недовольства.

То же. Утром писал заключение — не дурно, но вяло. — Потом читал. Вечером приеха[ли] Сер[ежа] и Львов. Писал и гулял. Ложусь.

Думал: то, что теперь дает наука, это только указание того, как много может сделать человек, как много впереди ему в области матерьяльной. Еще боль[ше] в области духовной — любви.

Мне грустно. Молюсь и тем поддерживаюсь. Теперь 12.

Е. б. ж. Приехала Холевинская.

С. 97. Я. П. е. б. ж. Нынче 22 С. 97. Я. П. Вчера написал письмо С[оне] о том, что я не могу руководиться в своем писании ее суждениями. Писал от души и с добрым чувством. И с таким же чувств[ом] приняла и она. Вчера докончил перевод с Langlet. Нынче занят б[ыл] искусством, но очень не пошло и потом прежнее не понравилось. С[оня] приехала нынче. Ночью думал о выделении похоти из любви и о том, что эфир есть внечувственное познание. Теперь 1-й час ночи, жду Илью с Андреем. Написал сейчас письма редактору Tagblat Stokholm и Ч[ерткову].

Унылое состояние. Начал думать, что это от того, что никто меня не любит. Стал перечислять всех не любящих. Но вспомнил, за что меня любить? Именно не за что. Только бы мне любить, а это их дело. И любят меня много больше, чем я того стою.

Потом ночью много думал о себе. Я исключительно дурной, порочный человек.

1) Во мне все пороки, и в высшей степени: и зависть, и корысть, и скупо[сть], и сладострастие, и тщеславие, и честолюбие, и гордость, и злоба. Нет, злобы нет, но есть озлобление, лживость, лицемерие. Все, все есть, и в гораздо большей степени, чем у большинства людей. Одно мое спасенье, что я знаю это и борюсь, всю жизнь борюсь. От этого они называют меня психологом.

2) Думал еще о времени. Мир, Все, Бог сущеетвует без времени и пространства. Но я, отдельная духовная частица Бога, могу видеть Мир, Все, Бога только в пространстве через вещество и во времени через движение.

Мир, Все, Бог существует неизменно, но я, составляя частицу его, сознаю его во времени моим движением жизни в известный момент его и моим телом в известном пространстве его. (Нет, не вышло.)

Спал лучше. Приятно ходил гулять. Много писем, статью о руг[ательных] и письма отвечал и читал. Были Александри, Попов, Димочка. Скучно. Ездил верхом, наслаждался. На душе что-то странное, новое, радостное, спокойное, близк[ое] к смерти. А сейчас ложусь спать, и что-то грустно, оч[ень] грустно. Помоги, Бог, исполнять Твою волю, жить Тобою. Когда вспомню — и хорошо. Но вспоминаю только, когда один. Ложусь, 12-й час.

Мало спал и как будто возбужд[енъ]. Гулял. Хочется писать.

— Исправил Грота. Ездил к В[ѣрѣ] П[авловнѣ], с Таней и М[ихаиломъ] С[ергѣевичемъ]. Больше ничего.