20 сентября

Охотился с Н[иколинькой] убил ф[азана] и п[ѣтуха?]. Приехал Ушаков, и этот прохвост своим апломбом смущает меня. С 5 часов болят зубы ужасно. Сейчас пели петухи.

Утро хлопотал о деньгах и переводе. Мальм отказал, Невереж[скiй] обещал дать. Завтра пойду к Горчакову. Вечер играл в карты, был у Сталыпина и в клубе. Здоровье несовсем хорошо и не объяснился с Д. Горч[аковымъ], за это недовол[енъ]. Исправление от лени, безхаракт[ерности] и раздраж[ительности].

Хорошеньких пропасть, и сладострастие работает меня. Французы обошли Фоциалинский отряд и он отступил. Добра не сделал, зла тоже. —

17, 18, 19, 20. 2 дня был у Офросимова, здоровье очень худо, морально слаб, работал нынче без охоты. Кажется, чахотка.

работала хорош[енькая] б[аба]. Ничего не делал, остановился на труд[номъ] месте, распорядился насчет Кл.

Приехал. Устал. Не любил и не трудился.

Утро не мог писать. Спал дурно. Гулял немного. Всё то же лихорадочное состояние. Читал Mérimée Chronique de Charles IX. Странная его умственная связь с Пушкиным. Очень умен и чуток, а таланта нет. Написал письмо Вл[адимиру] Ф[едоровичу] и тетиньке. Вечером обдумывал и немного переправлял. Под конец даже охотно. —

Поздно. Пришел Журавов. Мне в первую минуту б[ыло] неприятно, но потом разговорился с ним и узнал, что он доволен своей судьбой и написал недурную повесть о кликуше. Я говорил с ним о работе. Он сапожничает с братом. Да, работа сама для себя есть пьянство скверное. Писал мало. Спал. Вечером пошел в Ясенки, встретил брата Сер[ежу]. Хорошо с ним. Дома Давыдов. Скучно мне. И я падаю духом, не радуюсь. Помоги мне, Отец.

Три дня не писал; сегодня 20. Вчера еще я ездил в Козловку, третьего дня много рубил и 4-го дня ходил с детьми в Ясенки. По утрам все дни писал. Нынче с утра или вчера с вечера начался очень сильный насморк и кашель. Надо употребить это нездоровье на пользу; не осуждать других, а самому перенести так, чтобы никого не беспокоить, никому не быть неприятным и, главное, продолжать служить. В писании вышли две версии. Последняя (параллельная), кажется, лучше. Надо только ввести понятие желания блага, кот[орое], не освещенное разумом, является себялюбием, и освещенное или освобожденное разумом является любовью, более или менее истинной, по мере степени освещения разумом. —

Записал только одно:

Читал нынче о философии Тейхмюллера, о том, что я давно знаю, что пространство и время суть только порядок распределения предметов, как я давно еще в детстве, почти 15 лет, решил, что время есть возможность понимать два предмета без понятия пространства — надо, чтобы один ушел, а другой пришел на его место. Пространство же есть возможность видеть, понимать два предмета без времени; надо, чтобы один стал подле другого. — И что времени и пространства нет, а это только две возможности понимать предметы. И что потому очень ошибочно говорить о бесконечности времени и пространства, о звездах, свет к[оторых] не дошел еще до нас, и о состоянии солнца за миллионы лет и т. п. Это всё вздор, и тут ничего нет реального. Реальны только наши чувства и мысли. И потому ошибочно думать и говорить: я сделаю это тогда-то после и там-то. Что сделано в области духовной, то сделано, что не сделано, то не сделано сейчас и всегда и везде.

Напишу хоть несколько слов. Чирей все очень беспокоит. Нет полной liberté d’esprit. Писал нынче шведское письмо, а вечером с шведом переводил по-шведски. Не выписываю из книжечки, но запишу то, что особенно живо пришло на ум. Жизнь наша так устроена, что всякая наша забота о себе — употребление своего разума (духовных сил) на заботу о себе, приносит только несчастье. А, между тем, этот эгоизм нужен, чтобы жить отдельной жизнью. Это таинственная воля Его. Как только живешь для себя, так погибель, как вне себя, так спокойствие, радость и себе и другим.

Утром писал К[онецъ] В[ѣка]. Все доволен. На душе тоска, кот[орая] не поборает меня, но к[отор]ую не могу не чувствовать. Редко, кажется никогда не испытывал такой тоски. Записать одно, очень важное:

1) Старо это. И много раз думал и говорил и писал, но нынче особенно живо чувствую: когда грустно, тяжело, стыдно, стоит только подумать, что это-то мне и нужно побороть, и все проходит, а иногда и радостно становится.

Сегодня проснулся в 10 очень слабый. Много писем. Два оч[ень] ругательн[ых]. Написал о руг[ательных] письмах письмо в газеты. Два раза ходил гулять. Слаб. Всё думается — и хорошо — о письме г[осударю] и свидании с ним, думаю, ч[то] напишу. Теперь 5 часов, сделаю операцию и лягу в постель.

Заснул, обедал неохотно. Вечером Ив[ан] Ив[анович] и не помню кто.

Ни завтра 18, ни 19 ничего не писал. 18-го поправлял письмо Гроту и кое какие письма. Нездоровилось — живот. Ходил немного. Вечер[омъ] читал интересную книгу: Ищущие Бога.

19-го все нездоров, не трогал письма Гр[оту], но серьезнее думал о нем. Утром ходил. Интересный рассказ Кудрина об отбытии «наказания» за отказ. Книга Купчинск[аго] была бы оч[ень] хороша, если бы не преувеличение. Читал: И[щущiе] Б[ога]. Телеграмма из Ясной, с вопросом о здоровии и времени приезда.

Сегодня встал почти здоровый. Ходил, читал, теперь 11-й час. Не хочется писать. И не сажусь за работу.

Так ничего и не делал. Читал. Вечером опять тоже. Поздно лег.