Дневник Льва Толстого, 26 августа 1902

Здоровье хорошо. Оставил Х[аджи] М[урата], и нет охоты к продолжению «К Дух[овенству]», а как будто хочется писать художественное. Написал пись[мо] Шмиту, посылаю деньги, и одно[му] юношу, к[оторому] предстоит призыв.

За это время думал хорошо. Кое что забыл.

1) Очень живо представил себе внутреннюю жизнь каждого отдельного человека. Как описать, чтò такое каждое отдельное «я»? А кажется, можно. Потом подумал, что в этом собственно и состоит весь интерес, все значение искусства — поэзии.

2) Еще думал об особенностях веры каждого и в первый раз понял, что каждый верит по своему, и если точно верит, т. е. установил свое отношение к Богу, т[о] вера его священна. В первый раз почувствовал уважение к чужой вере, веротерпимость. Не умею сказать, как, но почувствовал особенно ясно и сильно.

3) Илья спросил: могут ли женщины быть умны? Я не мог ответить, а потом понял: женщины могут быть очень умны, в общем не глупее, если не умнее мущин, но ум их не на месте, как матица, кот[орая] положена не под крышу — а на крышу. У мущины, какой ни есть ум, ум этот служит руководством деятельности, у женщины — ум игрушка, украшение. Жизнь женщины руководится чем хотите: тщеславием, материнством, корыстью, любовью, но не умом.

4) Люди, любящие говорить, часто показывают, как со многими людьми бесполезно говорить, п[отому], ч[то] они вас также не понимают, как если бы вы говорили на непонятном языке. Вы делаете замечание хотя бы о том, что у женщин ум не на месте; любящий говорить торопится объяснить вам вашу мысль, поправить выражение её: «Да, вы хоти[те] сказать, что у женщ[инъ] фантастический ум». Вы разумеется молчите. И он доволен.

5) Нравственная деятельность всегда независима от пользы, т. е. находится вне времени и пространства. Это есть то расширение пределов, в к[оторомъ] заключается истинная, не временная и [не] пространственная жизнь.

6) Наше сознание есть нечто неизменное, вневременное и внепространственное. Оно стоит, явления же временные и пространственные проходят через него, a человеку кажется, что он с своим сознанием движется в пространстве и времени.

Но скажут: где же было сознание, когда человек рожался? А я скажу, там же, где оно во время сна, где оно было до смерти. Сознание никогда не прерывалось, оно одно есть и благодаря ему есть все чтò есть. То же, что мне кажется, что сознание возникает из ребенка, никак не доказывает, чтобы зародыш его был в ребенке, — также, как не доказывает то, что растение выходит из земли, чтобы зародыш его б[ылъ] в земле. Вспышки сознания, отделенные одни от других периодами времени, кажутся отделенными для наблюдения извне. Для внутреннего же опыта сознание всегда одно и нераздельно, какие бы длинные не казались извне промежутки между одним и другим проявлением его. Как сон не разрывает сознания, хотя бы он, как в сказках, для внешнего наблюдения продолжался тысячи лет, также не прерывает сознания и смерть и рождение, т. е. переходы из одной жизни в другую.

К 21 Сент [ября, к] № 15. Письмо к Халилееву.

Я получил ваше письмо, Константин Григорьевич, и очень рад, что могу ответить на ваш вопрос.

По моему убеждению, не рассудочному, но выведенному из опыта длинной жизни, — сущность жизни человека — духовная: человек есть дух, частица божества, заключенная в известные пределы, сознаваемые нами материей; и жизнь духа не подлежит никаким стеснениям, тем менее страданиям, — она всегда равномерно растет, расширяя те пределы, в которых заключена. Людям же свойственно поддаваться обману, иллюзии о том, что сущность нашей жизни в тех пределах, которые ее ограничивают, т. е. в материи.

И тогда, под влиянием этой иллюзии, мы смотрим на матерьяльное страдание и в особенности на болезнь и смерть, как на несчастие; тогда как все матерьяльные страдания (всегда неизбежные, как и самая смерть), только разрушают пределы, стесняющие наш дух, и, уничтожая иллюзию нашей матерьяльности, возвращают нас к свойственному человеку сознанию своей жизни в духовном, а не матерьяльном существе. Чем больше страдание матерьяльное, чем ближе самая кажущаяся большим страданием смерть, тем легче и неизбежнее приводится человек к освобождению от иллюзии матерьяльной жизни и к признанию её в духе. Сознавая же жизнь свою в духе, человек, правда, не получает тех острых наслаждений, которые дает матерьяльная животная жизнь, но чувствует свою полную свободу, неуязвимость, неистребимость, чувствует свое единение с Богом, с основною сущностью всего, — причем смерть не существует, или смерть становится только избавлением и возрождением. И тот, кто испытал это состояние, не променяет его ни на какие матерьяльные наслаждения. Я говорю это потому, что с необыкновенной силой и ясностью испытал это во время болезни. Выздоравливая я испытывал 2 противоположныя чувства: одно — радость оживающего животного и [другое] — сожаление духовного существа о потере, заглушении той ясности духовного сознания, которое было во время болезни. Но несмотря на все, вступившие при выздоровлении в силу, соблазны мирской жизни, знаю верно, что моя болезнь была для меня величайшим благом. Она дала мне то, чего не могли дать ни мои рассуждения, ни суждения других людей. И то, чтò она мне дала, я уже не потеряю никогда и унесу с собой. Но кроме болезни, вспоминая всю мою жизнь, я вижу ясно, что все и очень многое, чтò мучило меня, было для меня истинным благом, сбивая меня с пути искания матерьяльного и натыкая на приобретение истинного, духовного блага. Не даром мудрость народная говорит о болезнях, пожарах и всем том, чтò не от воли людской — Бог посетил. Нет хуже положения для достижения истинного блага, как то самое, что люди желают себе и другим: здоровья, богатства, славы.

Дай Бог вам почувствовать всю благодетельность страданий и приближения к смерти, неизбежной смерти. Правда, что для этого нужно верить в свою духовную сущность, частицу Бога, не подлежащую никаким изменениям или умалениям, тем менее страданиям или уничтожению, — но по письму вашему мне думается, что вы должны верить в это, или если не верите еще, то придете к этой вере. Помогай вам Бог, прежде всего тот, который в вас.

23 Сент. 1902 год.

Любящий вас.

27 Сент. 1902. Ясн. Поляна. Ничего хорош[о] не писал, только нынче как будто втянулся в «Обращение к дух[овенству]». Лева живет у нас и мне чрезвычайно радостны добрые, простые отношения с ним. Написал письма неважные. Были интересные черниговские посетители — один желает отказаться от воинской повинности. Написал. Здоровье хорошо. Хорошо и душевное состояние. Чувствую спокойно близость смерти. В книжечке ничего нет. Завтра, должно быть, закончу дневник.