26 августа

— Через Терек нельзя было переехать, по крайней мере, так говорили козаки. Я мало настаивал; да притом же вперед не распорядился. — Целый день ничего не делал — Садо мешал. Шлялся вечером по станице, девок смотрел. Пьяный Япишка вчера сказал, что с Саламанидой дело на лад идет. Хотелось бы мне ее взять и отчистить. Хотел на охоту идти завтра, с вечера не распорядился. —

С утра писать роман, джгитовать, по Татарски учиться и девки. —

— Охота — 5 бек[асовъ]. Ученье. Звал к себе Пак[уньку] — хорошо что она не пошла. — Не буду ходить по её улице. — Я как будто боюсь своих мыслей — стараюсь забыться. Зачем принуждать. — Я счастливее так, чем когда я бесплодно думаю. —

27. Ученье. — Охота с бор[зыми], убил курочку. — Прошел по ул[ицѣ].

Ничего не делал. — Решился бросить Отрочеством а продолжать Роман и писать рассказы К[авказскiе]. Причина моей лени та, что я не могу писать с увлечением. Я ожидаю какого-то счастия в этом месяце и вообще с 26 года моего возраста. Хочу принудить себя б[ыть] таким, [какимъ] по моим понятиям должен быть человек. Молодость прошла. Теперь время труда. Денег, исключая того, что мне должны, около 20 р. Остается 21—50. — (Захару дань 1 сер.) До обеда — Рассказ. После обеда — Роман. — Жалко бросать Отроч[ество], но что делать? Лучше не докончить дело, чем продолжать делать дурно.

Осудил Пшевальского, горячился на Алешку, Никиту и Комиссара. — Переход до Ясс. Важнее всего для меня исправление от бесхарактерности, раздражительности и лени.

С утра ничего не делал, сидела Дурова, жалка. Вечером ездил с собаками, ничего не нашел. Приехал писарь.

Здоровье так и сяк. С утра хозяйство. Плохо во всех отношениях, а больше всего, что вновь втягивает меня в крепостную колею. Не хочется мучаться, чтобы заводить новое. Решил купить землю в Бабурине. После обеда замолотье. Зябрев отказался; читал Кольцова. Прелесть и сила необъятная. Дал 5 вольных. Что будет — Бог знает, a делать людям лучше, хотя и не пользуясь нисколько благодарностью, всё таки дело и в душе что то остается. Завтра еду чем свет. —

Пошел к Берсам пешком, покойно, уютно. Девичий хохот. С[оня] нехороша, вульгарна была, но занимает. Дала прочесть повесть. Что за энергия правды и простоты. Ее мучает неясность. Всё я читал без замиранья, без признака ревности или зависти, но «необычайно непривлекательной наружности» и «переменчивость суждений» задело славно. Я успокоился. Всё это не про меня. Труд и только удовлетворение потребности.

Народу бездна. Сереже бр[ату] сказал неприятное о том, что он не знает англ[ийской] литер[атуры]. Напрасно. Спор о свете. Жена раздразнила, сказав, что Орж[евский] лучше Громеки, лучше молчать. Ходил за грибами. Урусов. Жена не пошла за мной, и пошла, сама не зная куда, только не за мной, вся наша жизнь.

Почтовый ящик. Очень милый.

Встал поздно. Писал мало. Всё не могу кончить. Слаб. Поехал в Ясен[ки], письма от Орф[ано], и юноши об Евангелии. Получил неприятную телеграмму от Абрамовой.

Я запутываюсь в этих обещаниях, п[отому] ч[то] не вполне чист. Меня как будто забавляет это беганье за мной и желание поставить. На все такого рода предложения надо твердо молчать. А впрочем надо всё делать так, чтобы не б[ыло] отчаяния. От Черткова письма. Он пишет, что мысль о смерти останавливает энергию всякой деятельности. Он не поверил, не усвоил себе сознания о том, что я совершенствующееся орудие, орган божества. В плотском мире орган совершенствуется, а потом разрушается, изнашивается, а в духовном нет разрушения. Все мы с годами делаемся божественнее. Смерть может быть только переход из одного органа в другой. И потому мысль о смерти не прекращает интерес, энергию совершенствования. Думал ночью почти во сне 1) о том, что я прежде был, и слова Христа: «от начала сущий, как и говорю вам» и «прежде чем б[ыл] Авр[аам], Я есмь», говорят только это. 2) То, что Бог делает то, что делает, только через свои органы. Такие органы мы — разумные существа. И как я могу перемещать предметы только руками, так и Б[ог] может творить разумное только разумными существами, нами. Сказать, что Бог может делать разумное и без разумн[ых] существ, всё рав[но], что сказать, что я могу работать поле без рук. Теперь 9 часов. Иду наверх. Утром видел А[лександра] М[ихайловича] и не поговорил с ним, чтоб утешить. Получил письмо от Орф[ано] и написал ему и Страх[ову].

Жив, и пропустил два дня. Совсем не помню 24. Сколько помню, всё то же. Написал письмо Поше и начал Попову о работе. Кажется, что это нужно и можно уяснить.

Думал: — Всё: мои болезни, моя женитьба, характер жены — всё, что иногда казалось мне злом, было и есть благо. Всё благо, зла нет. Зло только кажется во времени. Не б[ыло] бы времени, не б[ыло] бы зла. — Это как в белом храме нет черного и темного, черное и темное только кажется от расстояния. Тоже только для умственного взора, отделенного временем, кажется, что есть зло.

Вспомнил 24. Я пошел в 3 ходить, встретил Орлова. Он б[ыл] весь день. После обеда я рубил. Вечером приехали Зиновьевы с музыкой. Я не поддался соблазну музыки — щекотке. Зин[овьевы] тоже не огорчи[ли] меня. Молитва помогает. Письмо от Ч[ерткова] с моей молитвой. И всё это не мешает мне молиться. И хорошо.

25 А. Я. П. 90. Пустой день. Приехала Анненк[ова]. И с ней чувствую облегченье. Меньшую заботу о себе, но еще далеко до заботы о других. Письмо от Бибик[ова] — жалуется на Булыгина. — Написал ответ плохой америк[анскому] инженеру. Вечером рубил с М[ашей?] и Аинненковой?]. Поздно лег.

26 А. Я. П. 90. Дурно спал. Поздно встал. Пошел купаться, думал:

1) Осуждение остроумное, это под соусом труп. Без соуса отвратился бы, а под соусом не заметишь, как проглотишь. —

2) Любить это переносить[ся] в душу другого, жить его желаниями. Я не могу этого. Учись. Ты не мог и сыграть чижика, а теперь читаешь ноты presto. Как же ты хочешь без упражнения. Бывает врожденное, так же как и музыка: один в деле любви деликатен, чует за другого от природы, и в деле музыки слышит, помнит, находит, а другой не чует и не слышит. Но и тому и другому надо учиться. Надо учиться, упражняться любить, т. е. чувствовать за другого, а мы не только не учимся, но часто учимся противному; учимся не чувствовать за другого, тушить в себе эту чуткость: в делах, в игре, на охоте, на войне.

Теперь 2 часа, хочу поехать к Булыгину.

Ездил к Булыгину, проехал до Берсов. Они отдают девушку замуж, ждут жениха к венцу. — Булыгин очень огорчен тем, что Бибиков ушел. Вернулся домой.

Нынче 26. Все эти дни, хотя и здоров, не писал. Начал о безверии. Переменил кое что в драме, и к лучшему, но ничто не привлекает к работе, хотя и то и другое нравится.

Попробую записать.

1) Тем нехороша умственная работа, что пока не влечет к ней, испытываешь праздность. А за работу физическую — сапоги, не хочется браться — и потому, что тяжело, и потому, что покажется не натуральным. Думал, что если не можешь работать ни умственно, ни телесно, то все силы, все внимание употребляй на то, чтобы быть любовным. Это работа и высшая и всегда возможная, даже в одиночестве: думать о людях с любовью.

2) Есть люди, одаренные в сильной степени нравственным и художественным чувством, и есть люди почти лишенные его. Первые как бы сразу берут и знают интеграл. А вторые делают сложные вычисления, не приводящия их к окончательным выводам. Точно как будто первые проделали все вычисления где то прежде, а теперь пользуются результатами.

3) Обращение к военному: Когда вы встречаете заведомого вора, вы не только не стараетесь сблизиться с ним, но напротив удалиться. Что хуже — убийство или воровство? Разумеется, убийство. Ваше занятие — обучение, распоряжение убийством; вы носите при себе орудие убийства. Какже вы хотите, чтобы люди не сторонились вас.

4) Есть люди, ищущие жертвы, готовые на жертву, сами не зная, для чего и для кого жертва; и есть люди, желающие быть добрыми, но без жертвы. Первые служат Богу и людям, вторые мешают делу божию и делают зло людям.

27 Ав. 1900. Я. П. Е. б. ж.

Здоровье хорошо. Оставил Х[аджи] М[урата], и нет охоты к продолжению «К Дух[овенству]», а как будто хочется писать художественное. Написал пись[мо] Шмиту, посылаю деньги, и одно[му] юношу, к[оторому] предстоит призыв.

За это время думал хорошо. Кое что забыл.

1) Очень живо представил себе внутреннюю жизнь каждого отдельного человека. Как описать, чтò такое каждое отдельное «я»? А кажется, можно. Потом подумал, что в этом собственно и состоит весь интерес, все значение искусства — поэзии.

2) Еще думал об особенностях веры каждого и в первый раз понял, что каждый верит по своему, и если точно верит, т. е. установил свое отношение к Богу, т[о] вера его священна. В первый раз почувствовал уважение к чужой вере, веротерпимость. Не умею сказать, как, но почувствовал особенно ясно и сильно.

3) Илья спросил: могут ли женщины быть умны? Я не мог ответить, а потом понял: женщины могут быть очень умны, в общем не глупее, если не умнее мущин, но ум их не на месте, как матица, кот[орая] положена не под крышу — а на крышу. У мущины, какой ни есть ум, ум этот служит руководством деятельности, у женщины — ум игрушка, украшение. Жизнь женщины руководится чем хотите: тщеславием, материнством, корыстью, любовью, но не умом.

4) Люди, любящие говорить, часто показывают, как со многими людьми бесполезно говорить, п[отому], ч[то] они вас также не понимают, как если бы вы говорили на непонятном языке. Вы делаете замечание хотя бы о том, что у женщин ум не на месте; любящий говорить торопится объяснить вам вашу мысль, поправить выражение её: «Да, вы хоти[те] сказать, что у женщ[инъ] фантастический ум». Вы разумеется молчите. И он доволен.

5) Нравственная деятельность всегда независима от пользы, т. е. находится вне времени и пространства. Это есть то расширение пределов, в к[оторомъ] заключается истинная, не временная и [не] пространственная жизнь.

6) Наше сознание есть нечто неизменное, вневременное и внепространственное. Оно стоит, явления же временные и пространственные проходят через него, a человеку кажется, что он с своим сознанием движется в пространстве и времени.

Но скажут: где же было сознание, когда человек рожался? А я скажу, там же, где оно во время сна, где оно было до смерти. Сознание никогда не прерывалось, оно одно есть и благодаря ему есть все чтò есть. То же, что мне кажется, что сознание возникает из ребенка, никак не доказывает, чтобы зародыш его был в ребенке, — также, как не доказывает то, что растение выходит из земли, чтобы зародыш его б[ылъ] в земле. Вспышки сознания, отделенные одни от других периодами времени, кажутся отделенными для наблюдения извне. Для внутреннего же опыта сознание всегда одно и нераздельно, какие бы длинные не казались извне промежутки между одним и другим проявлением его. Как сон не разрывает сознания, хотя бы он, как в сказках, для внешнего наблюдения продолжался тысячи лет, также не прерывает сознания и смерть и рождение, т. е. переходы из одной жизни в другую.

К 21 Сент [ября, к] № 15. Письмо к Халилееву.

Я получил ваше письмо, Константин Григорьевич, и очень рад, что могу ответить на ваш вопрос.

По моему убеждению, не рассудочному, но выведенному из опыта длинной жизни, — сущность жизни человека — духовная: человек есть дух, частица божества, заключенная в известные пределы, сознаваемые нами материей; и жизнь духа не подлежит никаким стеснениям, тем менее страданиям, — она всегда равномерно растет, расширяя те пределы, в которых заключена. Людям же свойственно поддаваться обману, иллюзии о том, что сущность нашей жизни в тех пределах, которые ее ограничивают, т. е. в материи.

И тогда, под влиянием этой иллюзии, мы смотрим на матерьяльное страдание и в особенности на болезнь и смерть, как на несчастие; тогда как все матерьяльные страдания (всегда неизбежные, как и самая смерть), только разрушают пределы, стесняющие наш дух, и, уничтожая иллюзию нашей матерьяльности, возвращают нас к свойственному человеку сознанию своей жизни в духовном, а не матерьяльном существе. Чем больше страдание матерьяльное, чем ближе самая кажущаяся большим страданием смерть, тем легче и неизбежнее приводится человек к освобождению от иллюзии матерьяльной жизни и к признанию её в духе. Сознавая же жизнь свою в духе, человек, правда, не получает тех острых наслаждений, которые дает матерьяльная животная жизнь, но чувствует свою полную свободу, неуязвимость, неистребимость, чувствует свое единение с Богом, с основною сущностью всего, — причем смерть не существует, или смерть становится только избавлением и возрождением. И тот, кто испытал это состояние, не променяет его ни на какие матерьяльные наслаждения. Я говорю это потому, что с необыкновенной силой и ясностью испытал это во время болезни. Выздоравливая я испытывал 2 противоположныя чувства: одно — радость оживающего животного и [другое] — сожаление духовного существа о потере, заглушении той ясности духовного сознания, которое было во время болезни. Но несмотря на все, вступившие при выздоровлении в силу, соблазны мирской жизни, знаю верно, что моя болезнь была для меня величайшим благом. Она дала мне то, чего не могли дать ни мои рассуждения, ни суждения других людей. И то, чтò она мне дала, я уже не потеряю никогда и унесу с собой. Но кроме болезни, вспоминая всю мою жизнь, я вижу ясно, что все и очень многое, чтò мучило меня, было для меня истинным благом, сбивая меня с пути искания матерьяльного и натыкая на приобретение истинного, духовного блага. Не даром мудрость народная говорит о болезнях, пожарах и всем том, чтò не от воли людской — Бог посетил. Нет хуже положения для достижения истинного блага, как то самое, что люди желают себе и другим: здоровья, богатства, славы.

Дай Бог вам почувствовать всю благодетельность страданий и приближения к смерти, неизбежной смерти. Правда, что для этого нужно верить в свою духовную сущность, частицу Бога, не подлежащую никаким изменениям или умалениям, тем менее страданиям или уничтожению, — но по письму вашему мне думается, что вы должны верить в это, или если не верите еще, то придете к этой вере. Помогай вам Бог, прежде всего тот, который в вас.

23 Сент. 1902 год.

Любящий вас.

27 Сент. 1902. Ясн. Поляна. Ничего хорош[о] не писал, только нынче как будто втянулся в «Обращение к дух[овенству]». Лева живет у нас и мне чрезвычайно радостны добрые, простые отношения с ним. Написал письма неважные. Были интересные черниговские посетители — один желает отказаться от воинской повинности. Написал. Здоровье хорошо. Хорошо и душевное состояние. Чувствую спокойно близость смерти. В книжечке ничего нет. Завтра, должно быть, закончу дневник.

28 Сент. 1902. Ясн. Пол. Е. б. ж.

Сережа умер. Тихо, без сознания, выраженного сознания, что умирает. Это тайна. Нельзя сказать, хуже или лучше это. Ему б[ыло] недоступно действенное религиозное чувство (мож[етъ] б[ыть], я еще сам себя обманываю; кажется, что нет). Но хорошо и ему. Открылось новое, лучшее. Также, как и мне. Дорога, важна степень просветления, а на какой она ступени в бесконечном кругу, безразлично.

Два дня работал над календар[емъ], уясняется. Но еще трудно.

1) Говорят о бедствиях анархии, даже террористической. Разве это может сравниться с бедствиями хоть теперешн[ей] японск[ой] войны?

2) Ехал верхом и думал как-то вместе о готовности к смерти и о том большо[мъ] деле, к[оторое] я делаю и могу сделать. И живо почувствовал, что нельзя быть готовым к смерти, спокойно умереть, если приписываешь себе какую либо важность, считаешь себя нетолько выше людей, но равным с хорошими людьми. Только смирение самое большое, искреннее дает спокойствие перед смертью. Это от того, что, думая о смерти, думаешь о Боге, о Том, по воле Кого жил и к Кому пойдешь. А если думаешь о нем, то не можешь не чувствовать не то что свою малость, а полное ничтожество свое — нуль. Если же считаешь себя важным, великим, то, значит, не думаешь о Боге, о Том, о Ком нельзя не думать умирая, п[отому] ч[то] к Нему идешь. Надо сделаться малым перед людьми, перед собою, чтобы войти в дом Бога; Отрекись себе — и ты сольешься с Ним. Чем больше отречение, тем ближе к Нему.

Мне лучше, но все еще лежу. Работал над Кругом и что дальше, то больше и больше вижу недостатков и исправляю. Дошел до 8 числа. Шумят по случаю юбилея, и я рад, что чувствую себя спокойным совсем. Недоброе письмо и не заслуженно недоброе письмо гораздо больше тревожит меня, чем все, ч[то] делается ради юбилея. На душе хорошо, думаю, что подвигаюсь. Рад работе над Кругом. Помогает уяснению многого. А какая радость — друзья, и какие! Устал, ничего больше писать не хочется.

[17 Августа 1908. Я. П.]

(Художественное). 1) Ребенок в богатой буржуазной семье атеистической научно-либеральной предается церковности. Он через 15 лет революционер анархист.

2) Кроткий, искренний сын священника, хорошо учится и в школе и в семинарии, его женят и посвящают. Дочь его соседа прихожанина дает матушке, тщеславной интеллигентке, книгу. Он читает Толстого, и пробуждаются вопросы.

3) Мальчик, 6-ой сын слепого нищего, вызывает сочувствие жены первого либерала атеиста. Его берут, отдают в школу, блестящия способности, выводят его в магистры науки. Он едет на родину, встречается с товарищами, ужасается, передумывает все и отрицает науку и истину одну и спасение видит в вере в Бога.

4) Один из товарищей начал торговать, нажил милион и либеральничая живет трудами рабочих.

5) Сын аристократической семьи ведет к сводне, потом филантропия, потом отречение от всего.

6) Сын разорившагося полуаристократа, тщеславный, делает карьеру женитьбой, сын сдержанный делает карьеру — вешает. Он льстил первому, теперь важничает.

7) Такой же, сын буржуа, аристократический писатель, живет журналистикой, чувствует гадость и не может.

18 Августа.

1) В теле каждого человека живет дух Божий. Не былого бы в теле людей единого для всех духа Божьего, не было бы жизни. Не было бы тел людских, разделяющих людей, также не было бы жизни.

2) Любовь человека соединяет его с людьми и Богом, дает ему высшее благо. Этой любви не было бы, если бы не было тела, и потому тело необходимо для блага людей.

3) Жизнь это освобождение души от тела, и когда освобождение в любви, жизнь — благо.

4) Освобождение от жизни любовью — благо. Мешают этому благу ошибки — грехи.

5) Если бы не было духа, заключенного в теле, не было бы жизни. Мы не имеем никакого права говорить о духе и о теле отдельно. Мы не знаем и не можем знать ни того, ни другого в разделении, но мы не можем понимать нашу жизнь без этого разделения, так как знаем, что вся наша жизнь есть неперестающее уничтожение тела и уяснение духа. При смерти совершается полное уничтожение тела и уяснение духа и исчезновение его.

20 Августа.

1) Вредно угождать телу и потому, что оно никогда не довольно, а хочет все большего и большего, и потому, что чем больше служишь телу, тем больше ослабляешь душу.

2) Страдать можно только телом. Дух не знает страданий. Чем слабее духовная жизнь, тем сильнее страдания. Какая же ошибка жить для тела, а не для души.

22 Августа.

1) Бог это законодатель жизни, т. е. я по своему человечеству допускаю законодателя за законом. Есть закон жизни. Бог это законодатель.

2) Царь и рабочий.

3) Неужели из-за сладкого куска.

4) Ужасно то, что мы отвыкли от любви и еще хуже, привыкли к нелюбви.

5) «Хочу исполнить закон Твой...»

6) Бог не любит посторонних лиц. С ним можно общаться один на один.

7) Видел отвратительный по безнравственности сон, и больше чем когда нибудь убедился, что нравственность не может иметь материального начала. Она-то главный признак духовной природы.

23 Августа.

Верю, что то, что живит весь мир, то невидимое, неосязаемое, но одно истинно существующее есть во мне и живет в самом себе. Хочу соединиться с ним во всех проявлениях его и знаю, что соединение это дается любовью. Любовь же дает высшее благо. Мешают этому благу грехи тела, грехи ума, грехи веры. Грехи тела: объедение, леность, половая похоть, недоброжелательство к людям и живым существам. Грехи ума, соблазны: гордость, тщеславие, неравенство, богатство, желание возмездия. Грехи веры, суеверия: суеверие возможности для блага их устроения людей насилием, суеверие различия государств и народов, суеверие ложного закона Бога, суеверие ложной науки.

Помоги мне, Бог в себе и Бог во мне, своим усилием и мысли и дела освобождаться от этих грехов. Помоги мне презирать свое телесное я, забывать его, помоги мне воздерживаться и в деле и слове от всякого поступка, не руководимого любовью и удаляющего от освобождения. Помоги мне сознать свою жизнь в освобождении себя от грехов тела любовью. Помню, хочу всегда помнить, что жизнь моя, истинная жизнь — в освобождении от грехов тела только в настоящем, что жизнь эта в моей власти, что проявление её любовью дает мне неизменное благо, ненарушимое ни страданиями, ни смертью. Помоги мне, Бог в себе и во мне, помнить то, что то, что мы называем жизнью, есть ничто иное, как только постепенное освобождение души от тела, что не было бы этого тела и постепенного освобождения от него, не было бы и того, что мы называем жизнью, и того блага, которое дает нам это постепенное освобождение. Помоги, помоги, помоги мне не оступаясь итти по пути этого освобождения, памятуя то, что в нем одном благо и жизнь.

24 Августа.

1) Все живое имеет сознание. В сознании себя отдельным существом и жизнь, и всякое живое существо сознает себя подчиненным общим и своим законам: камень — и тяготения, и непроницаемости; растение — и тяготения, и роста, и воспроизведения; животное — и тяготения, и роста, и воспроизведения, и общения с себе подобными; человек — и тяготения, и роста, и воспроизведения, и общения, и разумного нравственного поведения.

26 Августа.

Грехи, соблазны и суеверия всегда были, есть и будут. Жизнь и благо её в освобождении от них.

Ездил в Овсянниково, проезд царя.

Вечер прошел за чтением Eugen’a Schmitt и за составлением письма ему.

Встал как обыкновенно и также гулял одиноко. Получил прекрасные письма от Шкарвана, Засосова и Черткова. Особенно письмо Ч[ерткова] с изложением моего отношения к жизни истинной ― внепространственной и вневременной. Занимался тем, чтобы составить другие полные книжечки Н[а] К[аждый] д[ень]. Начинаю всё больше и больше подумывать о художеств[енной] работе трех поколений. Оч[ень] бы хорошо. Тяжело то, что всегда тяжело. Ездил с Душаном. Проезд царя. Уже не пропускают. ― Хочется тоже в письме к Польке высказаться о грубости, очевидности насилия и обмана. ― Записать:

1) Думал о том, как я стреля[л] птиц, зверей, добивал пером в головы птиц и ножом в сердце зайцев без малейшей жалости, делал то, о чем теперь без ужаса не могу подумать. Разве не то же самое с теми людьми, к[отор]ые теперь судят, заточают, приговаривают, казнят. Неправильно думать, что такие люди знают, что дурно то, что они делают, и все-таки делают. Они, так или иначе, доходят до неведения того, что дурно то, что они делают. Так это было со мной с зайцами.

Вечером пришел человек хорошо одетый, с чемоданом: сначала о своих сочинениях, потом о том, чтобы я дал денег доехать до Гомеля, а если не дам, он останется здесь на лавочке. Я отказал и ушел. Потом подумал, что вот случай приложения непротивления, и пошел к нему и с помощью Душана обошелся с ним без зла.

Хорошо на душе. Сказка для детей не вышла. Получил письма и корректуры. Читал Vedic Magazine. Оч[ень] хорошо изложение Вед и Area Samai. Ездил в Труханетово. Очень тяжела роскошь — царство господское и ужасная бедность — курных изб. Ложусь, поздно.

С[офья] А[ндреевна] ночью говорила горячо с Таней. Она совершенно безнадежна своей непоследовательностью мысли. Я рад, что на её вызовы и жалобы — молчал. Слава Богу, не имею ни малейшего дурного чувства.