27 августа

Ничего не делал. Хочу однако продолжать отрочество. Видел месяц прямо. Захару дан 1р. На булки—10 к. за арбуз — 5 к. в остатке 20 р. 35 к. В тир должен 5—50.

Захару 1 — 50, овса 20, вина 50, итого 2 — 20.

Остаток 18—15. Ничего не делал, кроме пасьянса. [[5]] Надеюсь с завтрашнего дня начать новую жизнь.

1) Сердился на Алешку, 2) целый день, кроме утра писанья и чтенья прекрасного р[омана] Жоржа Занда, ничего не делал, 3) не объяснился с Горчаковым, 4) осудил Юнкера, 5) ударил Никиту. —

Здоровье мое нехорошо. Расположение духа самое черное. Чрезвычайно слаб и при малейшей усталости чувствую лихорадочные припадки. Дурной, тяжелый день! Важнее всего для меня исправление от лени, раздражительности и безхарактерности. ——————————

Утро работал с писарем, идет медленно, написано 5 глав в день. Обедал у Гимбута. Он счастлив, вечер писал.

Выехал чем свет. Затравил 2 -х. Здоровье мучает меня. В небе что-то. — Приехал с Д[ьяковымъ?] и Н[иколинькой], скучно, неловко. С С[ережей] хорошо. М[аши] нет. Ничего не писал и не читал. Помоги мне Бог начать бол[ѣе] деятельную и самоотверженную жизнь. Самоотвержение не в том, что берите с меня, что хотите, а трудись и думай и хитри, чтобы отдать себя. —

Смущена нехорошо, но крепко сидит где-то. У Мертваго. Оттого и здоровы, что ограничены в мысли. Студенты вечером. Отличный 6-ой №. Статья Маркову складывается глубокая.

Ничего не помню. Соня в Москве. Покупки. Делать то, что не нужно — грех. Разбранить человека за портрет гос[ударя] навывор[от] и гостиную купить одинаково безумно и ведет к злу.

Утром уехал Сережа. Я не спорил, но он б[ыл] сердит. Ходил за грибами с Ге и Голов[иным]. С Ге читал Евангелие — 24 главу Матфея. Как ясно и хорошо, за исключением предсказания о Данииле. Вечером Ге уехал. Я нездоров, пошел спать.

Спал дурно. Виноват сам. Читал вчера присланную Америк[анскую] газету Dawn и Nationalist, обе газеты христианского социализма. Программа: национализация промышленности и установление братства человечества. Програм[ма] Nationalist’а. Замена принципа борьбы соревнования и индивидуализма артельностью и установление сыновности Богу и братства людей, программа (вкратце) Dawn’a. Всё это прекрасно. Но средства, предлагаемые ими для этого, не определенны, неясны и не могут быть иными. Они предлагают проповедь всех родов и приложение к торговым делам и к жизни принципа братства, а не борьбы соревнования. Но как прилагать эти принципы в мире борьбы? Если жизнь каждого основана теперь на борьбе с другими, то борьба эта ведется до конца со всеми, как мы и видим — борьба с ребенком, женщиной, заставляя их работать сверх сил. Как только нет этого, нет обеспеченности. Другой поборет меня, и я погибну. — Как же прилагать в этом мире? Одно средство — отдавать себя и всю жиз[нь] свою. Не противиться злу, а гибнуть самому во имя истины. Вот это-то не договаривает[ся]. Хотелось бы написать это им. Вечер провел всё так же, как и все дни.

Встал поздно. Первое впечатле[ние] мужики из Кутьмы. На Мир[овом] съезде утвердили решение судьи о заключении двух женщин в острог за подол травы. — Ужасно сильно меня тронуло. Это шайка разбойников — судьи, министры, цари, чтоб получать деньги, губят людей. И без совести. Тут же получил 20 Century анархистск[ий] журнал — прекрасно. Надо что-то сделать. Помоги, Господи. С молитвой, к[оторая] не оставляет меня. Ходил рубить с стариком. Приехали Стаховичи с рассказами об Амвр[осии] и Опт[иной] пустыни. Теперь 5 часов. Иду обедать. Надо держаться всеми силами. Это экзам[ен]. Любить их, переноситься в них, но любить и блюсти истину выше всего. Приехал Лева. Письма: одно — переписаны слова обо мне Зосей, другое из Амер[ики], вроде Оболенского упрек за К[рейцерову] С[онату]. —

Весь вечер с Стаховичами. Не только скучно, но совестно — так они далеки от меня; но зато, слава Богу, не сорвался ни разу, несмотря на чепуху М. С[таховича] и других. Лева приехал, рассказывал про назревающее столкновение Сер[ежи] и Ил[ьи]. — Матерьялизм. Вот именно восьмидесятники.

Две недели не писал. За эти две недели были два главные события: моя поездка к Сереже брату — я прожил там неделю, и свадьба Маши Кузм[инской] 3-го дня. И то и другое б[ыло] очень хорошо. 22 я заболел и теперь еще не совсем поправился; голод мучает и едва держусь. Приехал Поша 3 дня тому назад. Очень хорошо с ним. Я два дня поправлял статью об обжорстве — порядочно; но придется еще поправить. Да, были еще французы Tréveret, professeur de litt[érature] étrangère à Bordeaux, и Richet с Houdail и Гротом. Мало интересны. Интереснее был еврей Прайс от Файнерм[ана], к[оторый] б[ыл] у шекеров и дру[жил] с америк[анскими] анархистами.

Записано только то, что следует делать то, что делают духоборы: кланяться в ноги всякому человеку, помня, ч[то] в нем Бог. Если нельзя делом, то духом. От Ч[ерткова] хорошее письмо. С Евг[ением] Ив[ановичем] у них опять хорошо.

Вот уже никак не думал, что пропустил 5 дней. Нынче 27 Авг. 94. Я. П. — Уехал Маковицкий. Приехала Таня. Я написал несколько писем. Приехал Илья — ребенок — испорченный. Я как будто добрее. Более помню присутствие Бога. Помоги, Отец. Всё бьюсь с катехизисом. Нынче в постели еще начал думать. И думалось, казалось, очень хорошо, об анархистах, о письме им, и катехизис, о разуме и любви, истине и добре, и хотел написать это, но не нахожу места. Бросил ту тетрадь и хочу написать здесь, как сумею. Мож[ет] быть, этого хочет от меня Бог.

Чтобы исполнять волю Бога, нужно делать дело Его. Чтобы делать дело Его, нужны две вещи: и не порознь — вместе; нужны разум и любовь, т. е. нужны истина и добро, нужно, чтобы разум был любовен, т. е. чтобы деятельность его имела целью любовь, или чтобы любовь была разумна, т. е. чтобы любовь не противна была разуму. Пример первого это деятельность разума научная: исследование млечного пути, тонкости метаф[изики], естеств[енных] нау[к], искусство для искусства; пример второго — любовь к женщине одной, к своим детям, к своему народу, любовь, имеющая целью благо не духовное, а животное.

Плод деятельности разума — истина. Плод деятельности любви — добро. Но чтобы был плод, нужно, чтобы совпали обе деятельности. Добро произойдет только от разумной, проверенной на истине любви, и истина — только от деятельности любовного — имеющего целью добро — разума.

Всё это я не выдумал, а это я увидал. Чего ты от меня хочешь? Толкни меня, Отец. И прости, что не умею ждать. Сказал это и радостно, умиленно жду.

Вчера Т[аня] ездила в Овсянниково делать условие с мужиками. Мне это было больно. Я молчал. Она грустна. Я спросил, она сказала, что Овсян[никово], и заплакала. Говорит: делать гадости, к[оторые] никому не нужны. Вот и радость. Подарок к рождению.

— Был в Пирогове. Сережа лучше, чем я ожидал. Рад б[ылъ] Маше. Прибавил 3 ю, выпущенную сказку. Здоров, много езжу верхом; вчера б[ылъ] в Таптыкове. Все обдумывал Ник[олая] I. Надо кончать, а то загромаждывает путь других работ.

Нынче ездил верхом с Щербако[мъ]. Говорили о свободе воли. Мне кажется, что я точно определил то, чтò мы называем свободой воли:

1) В человеческой жизни есть две области: духовная и телесная. И та и другая не допускают свободы. И в той и другой все действия и явления суть следствия причин, кот[орыя] в свою очередь суть следствия более отдаленных причин, и ни в той ни в другой области не может быть явлений или поступков свободных, т. е. независимых от причин. Так что, если бы человек не мог переводить свое сознание из области телесной в область духовную, свободы воли не было бы.

Но так как человек может выходить из области сознания телесного в область сознания духовна[го] — и даже в этом состоит сущность жизни человеческой — то человек свободен. Свобода его в этом переходе из области телесной в область духовную. — Человек несвободен в области телесной и также несвободен в области духовной. Но несвобода в области духовной не только не неприятна, не тяжела для человека, но радостна. Эта несвобода есть подчинение своему закону; тогда как несвобода в области телесной всегда неприятна и тяжела. И потому, чем полнее человек переносит свое сознание из области телесной в область духовную, тем он свободнее.

Завтра 28 Авг[уста] 1903. Ясн. Пол. Если буду жив, мне будет 75 л[ѣтъ].

Был совсем здоров. Расстроился объядением. Стыдно. Смерть все удивительней и удивительней. Был на похоронах, нес до церкви. Гриша хорош, спокоен. Я вял. Вчера переводил для календ[аря]. Нынче проснулся рано и вот записываю:

1) О том же, о просветлении: Я, постепенно просветляясь (живя), выражаю себя. Тоже происходит для рода людей: я, просветляясь, выражаю род всех моих предков. Весь мир (на мой взгляд), просветляясь (живя), выражает все прошедшее мира. Какая это линия? Т. е. все это просвѣтлѣ[нiе] идет ли все вперед и вперед по прямой, к[оторая] мне кажется прямой только п[отому], ч[то] это бесконечно большая, замыкающая[ся] кривая, или это — прямая, к[оторая] для меня, как бесконечная, не имеет смысла, но не безсмысленна для безконечн[аго] Разума. Для меня все это спирали, оси кот[орыхъ] составляют бòльшия спирали, оси кот[орыхъ] еще больше, и так до бесконечности. Я не могу и должен не мочь понять все. Но я знаю направление и движение, знаю, главное, что я, истинный я, не бесконечен, не бессмысленен, но сущий и стою неподвижно, а то, что мне кажется, что я движусь и все движется, есть только просветление, в чем жизнь. И это важно и нужно. (Дурно написано, но для меня и для тех, кто войдут в мой ход мыслей, понятно.)

2) О величии людском, о чем уже писал. Но нынче мне особенно ясно: Для того, чтобы спокойно, разумно понимать жизнь и смерть, неизбежно, необходимо понимать свое равенство со всеми нетолько людьми, но животными, понимать нетолько равенство, но ничтожество. Только при таком понимании себя может быть разумная, спокойная жизнь и бесстрашие перед смертью. Ты — какая-то бесконечно малая частица чего-то, и ты был бы ничто, если бы у тебя не было определенного призвания — дела. Это только дает смысл и значение твоей жизни. Дело же твое в том, чтобы использовать данные тебе, как и всему существующему, орудия (иступить топор, источить косу). И все дела равны, и ты не можешь сделать ничего больше того, что тебе задано, не можешь и не сделать. Все твое дело в том, чтобы делать охотно. Стало быть, ты можешь быть супротивником Б[ога], можешь мучать себя и всетаки исполнить Его дело. В лучшем случае ты можешь только не противиться, не корячиться. И потому ничего важного, великого человек не может сделать. Только стоит приписать человеку великое, исключительное — и делаешь из него урода. Стоит приписать это себе — и погиб: и нет спокойствия, ясности жизни и бесстрашия смерти. — Прикладываю к себе: мне дана потребность думать, выража[ть] мысли, писать и сообразовать кое как свою жизнь с своими мыслями (что я очень дурно делаю), и потому, как бы мне и другим нам, бактериям, не казались важны мои записанные мысли, они в действительности, также важны, как выращенная рожь, [не важнее,] чем воспитанная кошка. Я чувствую: как только приписал себе значение большее, чем яблони, клена, принесшего плоды, так лишил себя спокойствия, радости жизни, покорности смерти.

Писал все время К[онецъ] В[ѣка]. Кажется, порядочно. Почти кончил. Все еще «почти». Вышли Е[диное] н[а] П[отребу] и В[еликiй] Г[рѣхъ], и кажется, что В[еликiй] Г[рѣхъ] врезался в препятствие, и прет, и, мож[етъ] б[ыть], ломает. Сейчас прочел критику американ[ца]. Очевидно, против шерсти, и больно. Тоже отношение в России: или молчание или раздражение боли. Хорошо.

Как мне ясно определилась теперь история моих отношений к Европе: 1) радость, что меня, ничтожного, знают такие великие люди; 2) радость, что они меня ценят на равне с своими; 3) что ценят выше своих; 4) начинаешь понимать, кто те, к[оторые] ценят; 5) что они едва ли понимают; 6) что они не понимают; 7) ничего не понимают, что они, те, оценкой к[оторыхъ] я дорожил, глупые и дикие. Сегодня получил критику на В[еликiй] Г[рѣхъ] жалкую и Questionnaire редактора Echo о смертн[ой] казни, почему она необходима и справедлива. И фамилия редактора — Sauvage.

Просыпаюсь утром и спрашиваю себя: что у меня впереди? и отвечаю: ничего, кроме смерти. Ничего не желаю. Все хорошо. Что же делать? Какже жить? Наполнять остающуюся жизнь делами, нужными Пославшему. И как легко! Как спокойно! Как свободно! Как радостно!

Записать:

1) Кто свободнее: монгол, раб Чингис Хана или Богдыхана, к[оторый] может отнять у него имущество, жену, детей, жизнь, или Бельгиец, Американец, посредством выборов управляющий будто бы сам собою?

2) Лучшее состояние — то, когда ничего не желаешь. Но что же тогда благо? Благо тогда труд для исполнения воли Пославшего.

3) Благо одно — труд. И потому и молитва — одно: благодарность за то положение, в к[оторомъ] находишься.

Пишу и сплю, и хорошия мысли дурно, не ясно, неточно выражаю. Все это записано в книжечке так:

Просыпаюсь и спрашиваю: что передо мной, что ожидает меня?

Ничего, кроме смерти впереди, и ничего, кроме исполнения должного сейчас. Это кажется дурно. А как это хорошо! Радует и возбуждает не то, что со мной случится, а то, что я сделаю.

Благо только одно: не счастье, а труд, согласный с законом, с волей Бога.

Разве это не благо, разве это не хорошо?

4) Все благо. Все бедствия только открывают то божественное, бессмертное, самодовлеющее, кот[орое] составляет основу нашу. Главное же бедствие по людскому суждению, — смерть, открывает нам вполне наше истинное «я».

5) Мы видим будущее на длину видимого нами прошедшего. Ребенок — на длину месяцов, года, муж — десятилетий, старец — полустолетий, и перед самым концом, как я, уже видит за пределами жизни.

6) Люди часто боятся, что может случиться что-то особенное. Но, увы, ничего с человеком особенного случиться вне очень узких пределов, случиться не может. И хочется часто людям чувствовать тоже что-то особенное, великое. Ничего и чувствовать особенн[аго] люди не могут. Высшее чувство, доступное человеку, это — сознание своей преданности воле Бога.

7) В детстве желают всего, в юности и мужестве — чего либо одного, в старости — ничего.

8) Жизнь есть умирание. Хорошо жить значит хорошо умирать. — Постарайся хорошо умирать.

9) Главный, величайший подвиг, совершенный в нача[лѣ] нынешнего века на Дальнем Востоке, это подвиг Китайцев, удержавших[ся] в мире несмотря на все несправедливости, жестокости, ужасы, совершенные против них. Они — христиане, мы, белые, — дикие язычники. Надо бы написать про это.

10) То, что случилось в России, подобно вот чему: Швейцар в игорном доме понял, что его хозяин обирает посетителей, увидал, что деньги из карманов посетителей переходят в карман хозяина. Ему это понравилось, и он решил сделать тоже, но самым простым образом: узнав, что у человека есть деньги, он прямо полез к нему в карман, оказалось, что сосед этого человека заступился и отколотил швейцара. И он удивляется, отчего другим это удается, а ему нет. (Глупо.)

11) То, что мы называем движением нашей жизни, есть только снятие с неё тех покровов, к[оторые] скрыва[ютъ] нам часть её. Также, как выступание предметов, прежде залитых водой, когда она сбывает, кажется нам движением этих предметов.

Кажется нам, что это мы сами делаем, п[отому], ч[то] это освобождение от мрака есть благо, и мы желаем его.

Встал оч[ень] рано. Кроме Кр[уга] Чт[ения] читал Хр[истианское] Уч[ение] и обдумывал исправление его. Написал еще письмецо Павлову. Ездил к Ив[ану] Ив[ановичу]. Оч[ень] хорошо б[ыло] видеться с Буланже. Дома Таня, и вечером оч[ень] скучная болтовня. Много думается и о «Н[ет] в мире винов[атых]», и о письме Польке и о проэкте для Маклакова. Попробую сказать. Да, написал еще письмо Гусеву. Записано ночью:

Я чувствую, что ко мне отношение людей ― большинства ― уже не как к человеку, а как к знаменитости, главное, как к представителю партии, направления: или полная преданность и доверие или, напротив, отрицание, ненависть. Сейчас 10 часов вечера. Иду в гостиную.

Жив. Но все ничего не работаю. Целый день был занят Чепуриным, рабочим, ездившим в Англию, Америку, Японию. Читал его книгу в рукописи, оч[ень] плохо написанную, и говорил с ним.

Ужасно жалка и тяжела. Сейчас вечером стала говорить о портретах, очевидно, с своей болезненной точки зрения. Я старался отделаться. И ушел.