28 августа

. Мне 24 года; а я еще ничего не сделал. — Я чувствую, что недаром вот уже 8 лет, что я борюсь с сомнением и страстями. Но на что я назначен? Это откроет будущность. Убил 3 бек[асовъ]. —

3 р. извощику, 50 к. вино, 30 к. водка, 15 к. сено, 1—50 к. Никите. Итого 5—45, остат[окъ] 12.70.—

Утром начал казачью повесть, потом для приезда Н[иколиньки] и отъезда Теод[орины] и своего рождения ходил в тир, ездил в колонию и водил М[ашу] на бульвар. Весело не было. Труд только может доставить мне удовольствиe и пользу. Ложусь спать, буду читать. —

Мне 26 лет. Написал кое что и обдумал многое. День возился с Оглобже, вечер читал Onckel Tom’s Hütte. 1) Рассердился 2 раза на Никиту. 2) Не сказал Горч[акову] о брате. 3) Осудил Голынск[аго]. 4) Не подошел к Генералу. 5) Купил O[nckel] T[om’s] H[ütte]. 6) Не сказал. Важнее всего исправление от лени, раздраж[ительности] и безхарак[терности].

Мое рожденье: р. х. Грусть, цѣл[ый] веч[еръ] ездил с собаками, переправил 4 главы, 1 / 2 переписал.

29 лет. Встал в 7. Маш[инька] ездила в Спасское. Это злило меня: в одиночку. Свиделись мы с ней таки холодновато. Права тетинька, что она не виновата во вкусе к этой среде; но вкус есть к этой отвратительной среде. —

Сережа уехал. Мы с ним больше и больше сходимся. Главное, найти струнку, по которой играть на человеке, и свою струнку дать ему. Приехали Спасския. Скучны! Дети милы! Тетинька прелесть. Все советы её золото правды, под какой бы странной, пошлой формой не были. Только умей их разобрать. — Морелька плоха. Читал 2-ю часть мертвых душ, аляповато. О[тъѣзжее] П[оле] надо одно писать. И тетиньку туды. Завтра еду к Горчаковым.

Мне 34 года. Встал с привычкой грусти. Придумал общество для учеников мастерствам. Пако с букетом писем и цветов. Сердобольский. Суворин. Попов. Поработал, написал напрасно буквами С[он]е. Обедал напрасно у Печкина, дома вздремнул. К Сушковым (соврал о 1000). Приятный вечер у Тютчевых. Сладкая успокоительная ночь. Скверная рожа, не думай о браке, твое призванье другое, и дано зато много. —

Не мог удержаться от грусти, что никто не вспомнил. —

Мне 2х28 лет. Наши уеха[ли] в Тулу провожать Вер[у] Ш[идловскую]. Я рад, что один, читал о древних Персах Michelet. Хорошие мысли. Нездоровится. Приятно, дружно с женой. Говорил ей истины неприятные, и она не сердилась. Вечером читал Maupassant. Забирает мастерст[во] красок; но нечего ему, бедному, писать.

Главное заблуждение жизни людей то, что каждому отдельно кажется, что руководитель его жизни есть стремление к наслаждениям и отвращение от страданий. И человек один, без руководства, отдается этому руководителю, — он ищет наслаждений и избегает страданий и в этом полагает цель и смысл жизни. Но человек никогда не может жить, наслаждаясь, и не может избежать страданий. Стало быть, не в этом цель жизни. А если бы была, то — что за нелепость: цель — наслаждения, и их нет и не может быть. А если бы они и были, — конец жизни, смерть, всегда сопряженная с страданием. Если бы моряк решил бы, что цель его миновать подъемы волн, — куда бы он заехал? Цель жизни вне наслаждений и страданий. Она достигается, проходя через них.

Наслаждения, страдания это дыхание жизни: вдыхание и выдыхание, пища и отдача ее. Положить свою цель в наслаждении и избежании страданий, это значит потерять путь, пересекающий их. —

Цель жизни общая или духовная. Единение. Только...

Не знаю дальше, устал.

Встал рано и сейчас же сел за работу и часа 4 писал Кр[ейцерову] Сон[ату]. Кончил. Казалось, что хорошо, но пошел за грибами и опять недоволен — не то. Вечером приехал Миташа. Жалкий, что-то путается с тотализатором. Каждый вечер я раздражен, особенно Лева: наглость и глупость. Письмо от Сережи, о Париже. Да, из сыновей Илья, Серг[ей], Лев. Вчера Соня тронула меня. Рассуждая, как она любит Ван[ичку] за сходство его со мной, она сказала: да, я очень тебя любила, только ничего из этого не вышло. Вчера получил письмо от Черт[кова]. Он жалуется, что в виду смерти отпадает энергия жизни. Отвечая ему о том, что это невозможно, если понимать, что мы орудия Божии, нужные ему и работающие дело Божие и сами растущие. Лег позд[но]. Кузм[инские] помирились.

3-й год мне. И совестно, что то, что 1890: 63 = 30, и что 28 лет моей женитьбе, что эти цифры представлялись мне чем-то значительн[ым], и я ждал этого года как знаменательного. — Встал поздно. Первое впечатление тяжелое — бабы, пришедшей за лошадью, к[оторую] опять отняли у нее для кумыса. Но я несправедлив б[ыл], зол. Вчера сказали, что сгорел Бул[ыгин]. Я поехал к нему. Дорогой молился и отчасти смирился. Молитва укрепляет и имеет всё время неослабляющееся значение. Бул[ыгин] не сгорел, но 14 двор[ов] в Хатунке. Вернулся. И не могу очистить себя от зла на детей. Всё б[ыло] во мне. А между мною и ими точно что случилось. Почитал Биернсона — хорошо, очень трагично. Заснул. Теперь 5 часов, иду обедать.

Думал: Маша рассказывала, как Лева с Ст[аховичем] говорили о том, что не надо смешивать благотворительность с хозяйством: «в хозяйстве справедливость, а благотв[орительность] — совсем другое». —Так говорят с уверенностью, что это умно и мило, а в сущности это не что иное, как отмежевание себе произвольной области, в к[оторой] вперед уж освобождаешь. себя от всякого человеческого чувства, в к[оторой] разрешаешь себе быть жестоким. Так говорят про службу, дисциплину, государство. Какое прекрасное худож[ественнее] произвед[ение] возможно на эту тему. И как нужно! И как мне хочется!

Еще думал: большинство добрых чувств, мыслей — не чув[ства], мысл[и]. А то, что тебя взволнует что-либо доброе: сострадание ли, сознание ли неправды и желание помочь уяснить, и это доброе стремление переходит или в негодование, злобу, осуждение, или в тщеславное перед людьми выставляемое рассуждение — болтовню, и сила его уходит, ничего не сделав. Надо не выпускать, запереть это чувство, как пар, как воду, и пускать его уж только в поршень и на колесо.

Кто-то едет. Помоги, Отец!.. —

Это б[ыла] коляска с письмами из Тулы. Письмо ругательн[ое] из Амер[ики]. Зачем я написал это, браня докторов? Невесело мне с старшими детьми. Заботы о деньгах, об устройстве и самоуверенность и довольство собой полное. Мало во мне любви к ним. И не могу вызвать больше. Ходили гулять на Козловку. С[оня] жаловалась на сыновей.

Был жив, жив и нынче 13-го Сентября За это время писал довольно много. Подвинулся так, что близок к концу. Пишу VIII гл., которой и окончится. Были за это время всё очень приятные посетители. Прежде В[аня] Горбунов с Батерсби, поразившим меня чрезвычайно приятно. Совершенно свободный, религиозный, в жизни религиозный человек. Потом был Новоселов с Гастевым, тоже оба оставили очень приятное впечатление. В это же время уехали Соня с мальчиками в Москву и потом Лева. Уехала она, кажется, 3-го. Писал я ей вчера письмо, прося ее послать в редакцию мое письмо об отказе от прав авторск[их]. Не знаю, что будет. Здоровье чуть держится. Всё хочется физически работать и всё не начинаю. Вчера читали милую вещицу с итальянского: Красавица. За это время думал:

1) Еще человек и еще, и еще. И всё новые, особенные, всё кажется, что этот-то вот и будет новый, особенный, знающий того, чего не знают другие живущие, лучше, чем другие. И всё то же, всё те же слабости, всё тот же низкий уровень мысли.

2) Неужели люди, теперь живущие на шее других, не поймут сами, что этого не должно, и не слезут добровольно, а дождутся того, что их скинут и раздавят.

3) Живо представилось: что если бы делать добро людям, кормить, лечить, учить, как делаются дела охоты, с той же страстностью, с тем же нарушением всех приличий, с теми же подготовлениями, расходами, напряжением (ночи не спать в отъезжее поле), хотя бы с тем же хвастовством даже. Если бы встречали эти дела то же сочувствие и сознание, что это надо, как встречают охотников!

4) Я говорю о религиозном чувстве. Что это? Надо определить. Религиозное чувство, то, к[оторое] бывает в разных степенях у людей и у некот[орых] доходит до кажущегося полного отсутствия, есть провиденье (от того религиозн[ых] людей и называют пророком), такое ясное представление того, что должно быть, что это представление служит руководством жизни. Не имеющие или в малой степени имеющие это чувство руководятся, напротив, тем, что было, прошедшим, преданием, верят в то, что было, и их-то, этих людей, толпа называет религиозными. Человек же, видящий законы будущего, пренебрегает прошедшим и потому представляется толпе безбожником.

5) Есть огромное преимущество в изложении мыслей вне всякого цельного сочинения. В сочинении мысль должна часто сдаться с одной стороны, выдаться с другой, как виноград, зреющий в плотной кисти; отдельно же выраженная, ее центр на месте, и она равномерно развивается во все стороны.

6) Писал Озмидову о том, что говорить то, что не надо внешним образом бороться с своими пороками, всё равно, что говорить, что, корчуя пни, не надо их расшатывать руками сверху, а только подбивать кирками и ломами.

7) В чем грех денег? обладания ими? В произвольном употреблении их, в пользовании той властью, к[отор]ую они дают. Греха нет тогда, когда я вынужден употреблять их; когда у меня требуют их или того, что можно приобресть на них, требуют другие или моя нужда. Грех же тогда, когда я употребляю их произвольно, когда я могу сделать то, могу сделать другое, когда должен решать, идти ли мне в театр, или ужинать, ехать ли путешествовать, или купить велосипед и т. п. Я иду в Тулу прогуляться и оттуда еду на поезде, мне нужно на это 15 к. — это грех. Я еду к больному, к[оторый] зовет меня в Париж, мне на дорогу нужно 200 р. Нет греха. Не совсем еще ясно. Как-то было яснее.

8) Нужны не стачки против работы, а стачки против солдатчины, и тогда достигнутся все те цели, к[оторые] преследуются стачкой.

9) Мольтке уверяет, что теперь народы хотят воевать, а не правительства. Раздразнили петухов, воспитали к тому, а потом говорят: это они сами.

10) С Новоселовым говорили о том, почему разрушились общины. Общинники не обманывали себя, что они свободны от собственности, если они владеют сообща, а видели, что они удерживали собственность вместе так же, как прежде удерживали порознь. Окружающие тащили. А им надо было держать. И держать нельзя было, п[отому] ч[то] у живших вместе людей та степень, дальше к[оторой] человек не может уступить, была не одна и та же. Оттого разлад. Оказалось, что жить надо в той перетасовке черного и белого и всех теней, в к[оторой] мы все находимся, и не выделяться одним более или менее светлым и окрашиваться еще одной краской. Жить можно только перетрощенным с всякими людьми. Жить же святым вместе нельзя. Они все помрут. Жить нельзя одним святым. И для Божьего дела невыгодно. Одно сходство с другим.

11) Говорил с тетей Таней. Она стала хвалить Иоан[на] Кронштадт[ск]ого. Я возражал, потом вспомнил: благословляйте ненавидящих вас, и стал искать доброе в нем и стал хвалить его. И мне так весело, радостно стало: Да, благословлять, творить добро врагам, любить их, есть великое наслаждение — именно наслаждение, захватывающее, как любовь, влюбленье. Любить врагов — ведь только на врагах-то и можно познать истинную любовь. Это наслажденье любви.

12) Молиться можно об чем хочешь: о том, чтоб выиграть 200.000, о том, что[бы] выздоровел умирающий, только прибавить надо то, что цель молитвы, душевное удовлетворение, может быть достигнуто двояко, и потому и всякая молитва может быть двояка: можно просить выиграть 200.000 и не желать этого, — что[бы] выздоровел и чтоб не желать.

13) Приступы половой похоти порождают путаницу мыслей, и скорее отсутствие мыслей. Весь мир потемнеет; теряется отношение к миру. Случайность, мрак, бессилие.

14) «Как же можно жить, не зная, что будет, не зная, в каких формах будешь жить?» Только тогда и начинается настоящая жизнь, когда не знаешь, что будет. Только тогда творишь жизнь и исполняешь волю Бога. Он знает. Только такая деятельность служит свидетельством веры в Бога и в Его закон. Только тогда и свобода и жизнь.

15) Человек бывает силен только, когда он один (Ибсен).

16) Работа, всякая работа (сапогов) дает возможность человеку уйти из себя в работу. Особенно работа Божьего дела. Всякая работа (работа сапогов тоже) есть работа Божьего дела, и ты не воспользуешься ею, не войдешь в обетованную землю. В том-то и самозабвенье работы.

17) Пишут: война погубит сама себя, так страшны ее орудия; неправда, будь они еще страшнее — будь они таковы, что 0,99 погибнут наверное, и люди все-таки пойдут и будут идти, пока не проснется человек — религиозный человек.

Вот и 66 лет. Вот и тот срок, к[оторый] казался мне столь отдаленным; а работа катехизиса далеко не окончена, и никакой новой не начато. — Оба дня, вчера и нынче, мне было очень грустно по вечерам. Вчера написал об этом письмо Леве и Маше. Нынче утром поработал над катехизисом. Казалось, что подвинулся, что увидал всё целое. Но едва ли.

Говорил с Таней. Она только желает отделаться от собственности. Постараюсь наилучшим образом устроить ей это. Читал вечером Labour Prophet. Много хорошего: рассуждение о том, что есть необходимое и важное (important), — необходимое: пища, одежда, жилище, общество, дороги, здания и т. п., и важное (important) духовное развитие — науки, искусства, религия. Всем людям свойственно иметь и то, и другое, и прежде необходимое, без кот[орого] не может быть и важного. И всем свойственно приобретать и то, и другое. А между тем, одни люди имеют только необходимое, приобретая необходимое для всех других людей, а другие люди имеют всё необходимое, и не работая для него. Прекрасны мысли Thoreau и проповедь на текст послания Якова. Записывать нечего.

1) Короткая молитва: Не оставляй меня Ты (не могу назвать Тебя). Помогай мне служить Тебе в деле Твоем, быть с Тобою, в Тебе и Тобою.

2) Поесть, когда голоден, выпить воды, когда хочется пить, большое удовольствие телу. Но отказаться от еды, питья, от всего, чего хочет тело, уже не удовольствие, а радость души. Знает это только тот, кто испытал это.

Вчера вечером не б[ыло] ничего особенного. Проснулся рано. Ходил. Кажется, ничего не записал. С утра приехали Макл[аков], Цингер, Семенов. Я позвал Мак[лакова] и говорил с ним о том, чтобы он поднял вопрос в Думе. Он говорит, ч[то] ничего не знает о Г[енри] Дж[ордже], и что вопрос не может не только пройти, но и вызвать суждения. Он практически оч[ень] умен, но совершенно плотно заткнут для всех настояще нужных людям вопросов ― как и оч[ень], оч[ень] многие. Доканчивал поправку Хр[истианского] Уч[ения]. Я думаю, ч[то] все-таки немного лучше. Приехал[и] Дима, Голд[енвейзер], М[арья] А[лександровна], Ив[ан] Ив[анович]. Обед, и ужасно, ужасно мучительно тяжело. Содействовали тяжести письма из Берлина по случаю письма С[офьи] А[ндреевны] и статьи Пет[ербургских] Вед[омостей], в к[оторых] говорится, что Толстой обманщик, лицемер. К стыду своему, не радовался тому, что ругают, а б[ыло] больно. И весь вечер мучительно тяжело. Уйти? Чаще и чаще задается вопрос. Только с Цингером хороший, для меня полезный разговор о математике, высшей геометрии, и с наивным Митич[кой] об уголовном праве. Оч[ень] уныло, грустно, слабо ложился спать.

Жив. И здоров. Гулял с учителем, хорошо говорил. Потом ребята — яблоки. Дома поправил Правдивость и письма мало интересные. Ходил в Треханетово. Оч[ень] хорошо б[ыло] на душе. Опять ребяткам яблоки. Простился с Чепуриным. Вечером не удержался — возразил С[офьѣ] А[ндреевнѣ], и началось. Не выпускает и говорит. Письмо от Левы — нехорошее очень. Помоги Господи.

Все тяжелее и тяжелее с Соф[ьей] Андреевн[ой]. Не любовь, а требован[iе] любви, близкое к ненависти и переходящее в ненависть.

Да, эгоизм это сумашествие. Ее спасали дети — любовь животн[ая], но всетаки самоотверженная. А когда кончил[ось] это, то остался один ужасный эгоизм. А эгоизм самое ненормальное состояние — сумашествие. —

Сейчас говорил с Сашей и Мих[аиломъ] Серг[ѣевичемъ], и Душан, и Саша не признают болезни. И они неправы.