27 августа 1904 года

Был совсем здоров. Расстроился объядением. Стыдно. Смерть все удивительней и удивительней. Был на похоронах, нес до церкви. Гриша хорош, спокоен. Я вял. Вчера переводил для календ[аря]. Нынче проснулся рано и вот записываю:

1) О том же, о просветлении: Я, постепенно просветляясь (живя), выражаю себя. Тоже происходит для рода людей: я, просветляясь, выражаю род всех моих предков. Весь мир (на мой взгляд), просветляясь (живя), выражает все прошедшее мира. Какая это линия? Т. е. все это просвѣтлѣ[нiе] идет ли все вперед и вперед по прямой, к[оторая] мне кажется прямой только п[отому], ч[то] это бесконечно большая, замыкающая[ся] кривая, или это — прямая, к[оторая] для меня, как бесконечная, не имеет смысла, но не безсмысленна для безконечн[аго] Разума. Для меня все это спирали, оси кот[орыхъ] составляют бòльшия спирали, оси кот[орыхъ] еще больше, и так до бесконечности. Я не могу и должен не мочь понять все. Но я знаю направление и движение, знаю, главное, что я, истинный я, не бесконечен, не бессмысленен, но сущий и стою неподвижно, а то, что мне кажется, что я движусь и все движется, есть только просветление, в чем жизнь. И это важно и нужно. (Дурно написано, но для меня и для тех, кто войдут в мой ход мыслей, понятно.)

2) О величии людском, о чем уже писал. Но нынче мне особенно ясно: Для того, чтобы спокойно, разумно понимать жизнь и смерть, неизбежно, необходимо понимать свое равенство со всеми нетолько людьми, но животными, понимать нетолько равенство, но ничтожество. Только при таком понимании себя может быть разумная, спокойная жизнь и бесстрашие перед смертью. Ты — какая-то бесконечно малая частица чего-то, и ты был бы ничто, если бы у тебя не было определенного призвания — дела. Это только дает смысл и значение твоей жизни. Дело же твое в том, чтобы использовать данные тебе, как и всему существующему, орудия (иступить топор, источить косу). И все дела равны, и ты не можешь сделать ничего больше того, что тебе задано, не можешь и не сделать. Все твое дело в том, чтобы делать охотно. Стало быть, ты можешь быть супротивником Б[ога], можешь мучать себя и всетаки исполнить Его дело. В лучшем случае ты можешь только не противиться, не корячиться. И потому ничего важного, великого человек не может сделать. Только стоит приписать человеку великое, исключительное — и делаешь из него урода. Стоит приписать это себе — и погиб: и нет спокойствия, ясности жизни и бесстрашия смерти. — Прикладываю к себе: мне дана потребность думать, выража[ть] мысли, писать и сообразовать кое как свою жизнь с своими мыслями (что я очень дурно делаю), и потому, как бы мне и другим нам, бактериям, не казались важны мои записанные мысли, они в действительности, также важны, как выращенная рожь, [не важнее,] чем воспитанная кошка. Я чувствую: как только приписал себе значение большее, чем яблони, клена, принесшего плоды, так лишил себя спокойствия, радости жизни, покорности смерти.