15 июня 1904 года

Вчера только написал письмо Мооду. Физически в самом дурном духе, но без усилия держусь и часто и когда нужно вспоминаю о своем посланничестве. Славу Богу, тому близкому Богу, к[оторый] живет во мне. — Сейчас написал письмо Молост[в]овой. Записано две вещи. Одна пустая, другая важная.

1) (пустая). Взяточничество. Стараются уничтожить взяточничество, считают это позором и считаю[тъ] позором те люди, кот[орые] владеют землей, отдают деньги в рост, пользуются прислугой, воюют, ходят в распутные дома. Почему взяточничество хуже других дел? Нисколь[ко]. Только п[отому], ч[то] оно невыгодно правителям. И сколько таких неверных оценок хорошего и дурного. Такие же неверные оценки образованья, просвещенья. Человек не знает теории Дарвина, Маркса — он невежда. Другой не знает, как, когда, где сеют хлеб, чем различаются деревья, — это очень мило.

2) (важное). Шопенг[ауеръ] неправ, говоря, что мы сострадаем страданиям телесным п[отому], ч[то] едины. Единство наше — не телесное, а духовное. Наживин пишеть о том, почему мы жалеем убитых солдат, брошенные семьи, заброшенных больных. Ведь все это должно быть, все это благо.

Да, все должно быть, все благо, и, когда мы сострадаем, наша жалость к страдающему есть иллюзия. Это есть только вызов к единению, это есть сознание разрозненности. Мы страдаем не за убитых солдат, а за тех, к[оторые] их ведут на бойню, не за брошенные семьи, а за тех, к[оторые] их забросили, не за больных, а за тех, кто сделал их больными и не служит им.

Я испытал это чувство в остроге при прощании политических. Я расплакал[ся], и Егор Егорыч, заключенный, стал утешать меня, что ему не так тяжело, как я думаю. Я тогда ясно сознал свое чувство и сказал ему, что мне жалко не его, a тех, к[оторые] поставили их в это положение. Это так: страдающему всегда лучше, чем тому, от кого он страдает.