7 июня 1907 года

Давно не писал. Прежнее нездоровье прошло, но начина[ется] как будто новое. Нынче очень, очень грустно. Стыдно признаться, но не могу вызвать радости. На душе спокойно, серьезно, но не радостно. Грустно, главное, от того мрака, в к[оторомъ] так упорно живут люди. Озлобление народа, безумная роскошь наша. Горбунова рассказала про ужасный детский разврат. Вчера б[ыло] хорошее чувство о письме Андрея. Испытал радость уединения с Богом. Нынче пересматривал Д[ѣтскiй] К[ругъ] Ч[тенiя]. Дети не приходили. Письмо от Суткового, и я написал ему о Добролюбовцах. Грустно, грустно. Г[оспо]ди, помоги мне, сожги моего древняг[о], плотскаго человека. Да, одно утешенье, одно спасен[ье]: жить в вечности, а не во времени. Потерял записную книжку у кровати. Жалко. Записать:

1) Бог, все изменяющий и сам не изменяющийся.

2) Я сознаю тело, сознаю душу, но не сознаю того, что сознает и то и другое. Это-то и есть Он, Бог, Любовь.

3) Жизнь не в теле и не в душе, а в духе. Он один сознает и то и другое, а его ничто не сознает.

4) Какая обворожительная черта лица — прелесть улыбки!

Не могу найти той книжки.

Был у Мар[ьи] Ал[ександровны]. Она взволнована Скуратовскими мужиками, а я не могу не видеть и в них: отсутствия того главного — внутренней работы, к[отор]ая одна может спасти людей. — Думал о том, как вредно писать статьи, составлять статьи, а не излагать мысл[и], чувства, как они приходят.