1 апреля 1909 года

Вчера уехал Ч[ертков]. Я хотел ехать проводить, но б[ыл] очень слаб и ничего не писал, начал и бросил. Был в оч[ень] дурном духе, и теперь не похвалюсь. Мучительна мне это безумная (больше, чем безумная, рядом с бедной на деревне) [жизнь], среди к[отор]ой уже сам не знаю как обречен доживать. Если не в чем другом, так в этом сознании неправды я явно пошел вперед. И роскошь мучительна, стыдна, отравляет всё, и тяжелы сыновья своей чуждостью и общей всей семье самоуверенностью исключительной, — то же у дочерей. Хочется сказать про это С[аше], чтоб она поняла, как хорошо быть правой, но как во много раз лучше, радостнее быть виноватым перед собой, и самое лучшее, когда сомневаешься, виноват или нет, и все-таки признаешь себя виноватым.

Третьего дня много писал. Нехорошо, но подвигаюсь. Были мальчики. С ними мне легче всего.

Звонили, и гудел гудок, когда я сидел на балконе. Да, ceci tuera cela, a tué.

Еще думал, как губительна, развращает детей гимназия (Вол[одинька] Мил[ютин] — Бога нет), как нельзя преподавать рядом историю, математику и Зак[он] Бож[ий]. Школа неверия. Надо бы преподавание нравстве[нного] учения.

Читал вчера Корн[ея] Ва[сильева] и умилялся.