26 сентября 1910 года

Дурно спал, дурные сны. Встав, перевесил портреты по местам; ходил. Начал писать Чешским юношам, продолжал заниматься книжками Для Души. Немного более довол[енъ]. Студент Чеботарев. Ему предстоит воинск[ая] повинность. Он сам не знает, как поступить. Искренний человек, понравился мне. Поехал верхом с Душ[аномъ]. Вернувшись, застал С[офыо] А[ндреевну] в волнении. Она сожгла портрет Ч[ерткова]. Я б[ыло] начал говорить, но замолчал — невозможно понять. Вечером Хирьяков и Николаев. Я оч[ень] устал. С[офья] А[ндреевна] пыталась опять говорить. Я отмалчи[вался]. Сказал только до обеда то, что она перевесила в моей комнате мои портре[ты], потом сожгла портрет моего друга, и я оказываюсь винов[атъ] во всем этом. Продолжение дня б[ыло] то, что Саша с В[арварой] М[ихайловной] вернулись по вызову М[арьи] А[лександровны]. С[офья] А[ндреевна] встретила их бурно, так что Саша решила уехать.

Опять сцены из за того, ч[то] я повесил портреты, как были. Я начал говорить, что не возможно так жить. И она поняла. Душан говор[илъ], ч[то] она стреляла из дѣтск[аго] пистолета, что[бы] испугать меня. Я не испугался и не ходил к ней. И действительно лучше. Но оч[ень], оч[ень] трудно. Помоги Госпо[ди].