18 марта

Я читал наказ Екатерины и так как дал себе вообще правило, читая всякое сурьезное сочинение, обдумывать его и выписывать из него замечательные мысли, я пишу здесь мое мнение о первых шести главах этого замечательного произведения. — Начиная свой наказ, в инструкции Екатерина говорит: Religio Christiana docet nos, ut alter alteri tantum boni faciamus, quantum quidem in cujusque nostrum viribus situm est. Из этого понятия она выводит следующее заключение: unumquemque probum et honestum virum viventem in civitatem vel teneri, vel incensum iri [desiderio], conspiciendi totam, quanta est, patriam suam in summo fastigio felicitatis, gloriae, beatitudinis et tranquillitatis. — Эта странная несообразность совершенно мне непонятна, ибо слава по понятиям Христiанск[ой] Религ[iи], есть предмет скорее достойный порицания, чем желаний человека. — 2-й вывод: желание видеть своего ближнего спокойным под покровительством законов, совершенно [с]праведливъ. — I глава заключает в себе доказател[ьство] того, что Россия есть держава Европейская. — II глава содержит доказательства необходимости единодержавия тем более убедительные, что она говорит о Монархе в идее. — Как не велик бы был ум женщины, но всегда вы найдете в проявлениях его какую то мелочность, неосновательность, и п[отому] Екатерина в числе своих доказательств необходимости верховной власти говорит: Altera haec est ratio: melius obedire legibus sub uno domino, quam obsequi pluribus. — Или: Monarchici regiminis scopus et finis est gloria civium imperii et imperantis. III и IV глава: de tuitione constitutionum imperii содержит мысли самые обыкновенные.

Глава V: De statu omnium regni incolarum начинается философскою мыслью, что счастлив тот человек, воля которого под влиянием внешних обстоятельств покоряет его страсти. Читая это, я думал, что из этого положения она выведет понятие о законе, который и есть внешнее обстоятельство, имеющее влияние на волю и делающее подчиненного закону счастливым; но она далее переходит к понятию о возможном равенстве в Г[осударств]ѣ, т. е. подчинении всех одним законам. — Понятия о свободе под правлением Монархическим суть следующия: свобода, говорит она, есть возможность человека делать все то, что он должен делать, и не быть принужденным делать то, что не должно делать. Я бы желал знать, что понимает она под словом должно и не должно; ежели она разумеет под словом, что должно делать, Естественное право, то из этого ясно следует, что свобода может только существовать в том Государстве, в законодательстве которого право естественное ни в чем не разнствует с правом положительным — мысль совершенно верная. — Далее в подтверждение своего мнения Екатер[ина] приводит чрезвычайно замысловатое доказательство: Свобода есть право действовать по законам. Ежели же Гражданин поступает противозаконно, то этим самым он дает другим право действовать также, и этим нарушена свобода. Libertas politica in civibus est tranquilitas animi, quae oritur ex opinione unum quemque eorum priva frui securitate. — Ut autem possideant homines eiusmodi libertatem, leges ita oportet esse comparatas, ne civem civis timeat, sed omnes timeant vim legum — говорит она в заключение.

VI глава содержит понятия о законах вообще. Сначала она говорит о содержании законов. Далее представляет мысль самую возвышенную о характере законодательства. — Ut immotae semper serventur leges, necesse est eas tam bonas esse, tam que omnibus refertas modis ad attingendum summum quod mortalibus habere licet bonum; ut quisque parens illis in ea versetur persuasione, contendendum sibi esse pro viribus suae ipsius utilitatis ergo ne quis leges has loco suo moveat subruat ve. — Далее, говоря о влиянии, которое должны иметь на законодательство Религия, природа, законы, правила, принятые в основание, нравы, обычаи и история, замечает при этом, что характеры народов составлены из добродетелей и пороков. — И соединение этих качеств между собою составляет счастье или несчастье народа. Потом приводить примеры. — Замечательны понятия о обычаях. Она говорить: закон есть постановление законодателя, обычай же есть постановление целого народа; и так, ежели нужно произвести переворот в законодательстве народа, то закон истребляй законом, а обычай обычаем. Потом: Средство для искоренения преступления есть законное наказание; средство для искоренения обычая есть пример. Кроме то[го], сообщения с другими народами имеют влияния на обычаи.—

В заключение она говорит: Verbo: omnis poena, quae imponitur non urgente necessitate, est tyrannica. —

[Занятия на] 19. С 9 до 11 гимнас[тика] и фехтование. С 11 до 3 спать. С 3 до 5 гулять пешком и верхом. С 5 до 7 обед и отдых. С 7 до 11 писать дневник.

Я перечел страницы дневника, в которых я рассматриваю себя и ищу пути или методы к усовершенствованию. С самого начала я принял методу самую логическую и научную, но меньше всего возможную, — Разумом познать лучшия и полезнейшия добродетели и достигать их. Потом я постиг, что добродетель есть только отрицание порока, ибо человек добр, и я хотел исправиться от пороков. — Но их было слишком много, и исправление по духовным началам возможно бы было для духовного существа, но человек имеет два существа, две воли. Тогда я понял, что нужна постепенность в исправлении. Но и то невозможно. Нужно разумом подготавливать положение, в котором возможно усовершенствование, в котором наиболее сходятся воля плотская с волей духовной, нужны известные приемы для исправления. И на один из этих приемов я напал случайно, я нашел мерило положений, в которых легко или трудно добро. Человек вообще стремится к жизни духовной, и для достижения целей духовных нужно такое положение, в котором удовлетворение плотских стремлений не противоречит, или совпадает с удовлетворением стремлений духовных. — Честолюбие, любовь к женщине, любовь к природе, к искусствам, к поэзии. — И так, вот мое новое правило кроме тех, которые я давно поставил себе — быть деятельным, рассудительным и скромным. — Быть деятельным всегда к цели духовной, обдумывать все свои поступки на том основании, что те хороши, которые стремятся к целям духовным. Быть скромным так, чтобы наслаждение довольства собой не переходило в наслаждение возбуждать в других похвалы или удивления. — Хотел я тоже часто систематически работать для своего матерьяльного благосостояния, но цель эта была слишком многообразна, и притом я делал ту ошибку, что хотел образовать его независимо от обстоятельств С своим же теперешним правилом буду работать для улучшения своего благосостояния в той мере, в которой оно будет доставлять мне средства к жизни духовной, и буду работать так, чтобы только не препятствовать обстоятельствам. — Назначение мое, сколько мог я понять из 10 летнего опыта, не есть практическая деятельность; поэтому хозяйство более всего несообразно с моим направлением. Нынче мне пришла мысль отдать свое именье в аренду зятю. Я этим способом достигну 3 -х целей, развяжусь с заботами хозяйства и привычками молодости, ограничу себя и развяжусь с долгами. Написал нынче около листа Юности. —

Утром пришел Рюмин, потом Bricon. Принес стихи. Зашел Тург[еневъ]. Обедал у Труб[ецкихъ]. Hartmann — весьма милый человек. — Oppenheim противен. Посидел в Café и убежал от ужина. —

Приехал — нехорош что-то. — Перебирал писанье. — Заснул. Обедал у Маши. Поехал в 8 домой и писал Казак[ов] до часу.

Встал, застал Орлова, убрался, снес письмо. Внизу возразил Сереже сын[у] на его тупость (1).

Принес письмо еврей. Читал письмо. Странно. Это 3-й еврей обращается ко мне. Одно общее во всех. Они чувствуют, что их вера, как ни изуродована — вера, и лучше безверия прогресса. Этот кажется серьезнее всех. Но у всех какой-то спешный азарт. Вспыхивают, а не горят. — Есть колебания, но я очень счастлив. — Поехал верхом с Ностицем. Не знаю, что от меня дальше: няня с Иверской или такой светский юноша. К тому и другому не знаю приступа.

После обеда с Кислин[ским] пошел ходить. К Беку. На Софийке: «не пойдете?» Перешел на другую сторону улицы. Это полезно. На конке старик балалаечник: «огненной паутиной всю землю опутают, крестьяне отойдут, и земле матушке покоя не дадут». Другой, купчик: о золоте, симпатия и электричество. Дома — народ. Неловко и соблазнительно. Музыка, пение, разговоры. Точно после оргии. Долго не спал. — О музыке говорил лишнее (1). Щербатова назвал князем (2).

Письмо от Черткова. Люблю его и верю в него.

Рано встал, много работал, дочитал Чехова, иду за Дикс[оном] и узнать о дороге. Очень низкий уровень духовной жизни. Встретил Соловьева. С ним посидел: он признает церковь только как зачаток. Но почему известная ему римская или какая бы ни б[ыло] другая есть этот зачаток? Поехал до Грота. У него Склифасовский рассказывал, не торопясь. Врачи, юристы, богословы, все те, к[оторые] научно занимаются предметами фантастическими, не могущими быть предметами познания, вырабатывают приемы, посредством к[оторых] у них получается внешнее, механическое подобие достоверности, т. е. получается успокоение личное о том, что я, мол, приложил все известные научные приемы для познания и потому могу быть спокоен; о том же, что употребляемые приемы не могут по существу дать познания, они не думают. Таковы: следствия, судопроизводство у юристов, исследование больного у докторов, подведение под тексты у богословов. Хотелось сказать, что то же у естественник[ов], но это не вполне так. После обеда сидел один. Пришел Полушин, Касаткин и Клобский. Я рад, что Клобский б[ыл] для меня такой же собеседник и брат, как и всякий. Это можно и легко. Проводил Пошу. [Вымарана одна строка.] Ночь провел хорошо. Ах, кабы навсегда! Поздно.

[19 марта.] 18 М. М. 89. В 9 убрался, напился чая и пошел к Крестовск[ой] заставе, узнал, что идти можно. Вернулся в 2, застал Соловьева, поговорил не совсем легко с ним. Я как-то исключительно осторож[ен] с ним. Не знаю отчего. Очень хорошо, не столько думал, сколько чувствовал об исполнении воли Отца, участии в Его деле и жизни, в предоставлении Ему жить через меня.

Народу много, и обедало и вечером. Музыка. Сказал бы прежде скучно, но теперь только лишнее и жалко немного. Был Леман, говорил с ним. Он ссыхается. Его эгоизм сам себя выедает. О, ужасный зверь. Он хочет быть оригинальным, говорит: Я узнал, что люблю наслаждения; но только мне нужны особенные наслаждения — лучше: тройки, обеды, женщины и т. д. Бедный! Это ничто иное, как смешные décadents.

Думал: Отчего не мог быть Христос больше. Хр[истос] такой, к[оторого] все гнали, убили, не скажу: никто не узнал, но мы не узнали, мир не узнал. Могли, должны были быть и есть милионы, бильоны, бесконечное число Хр[истов] (Будд), делавших дело жизни. Мы не знаем словами, но делом жизни они дошли до нас и сделали нас. Из этого выходит то, что понимание Хр[иста] как единицы личности не только мелко, но нельзя. Это личность. Есть Христос — логос, разумение, и он во всем. И называть его нельзя Иисусом, жившим в Галилее. — Другое выходит то, что надо и можно и должно жить так, чтобы быть Христом неизвестным. Да им, в сущности, и будешь всегда, т. е. если ты святой, то ты будешь неизвестным. И Христос Иисус неизвестен для милиардов и для существ мира. Всё это ведет к тому, что кроме исполнения воли Отца ничего нет ясного и несомненного. Ночь провел хорошо. Ма[ло] спал.

Не мог проводить В[асилия] И[вановича], нездоровилось.

Вчера приехал Илья. Запылил[ся], заскоруз и состарелся без употребления. — Ничего не делал. Всё болит печень. Должно быть, смертная болезнь. Мне это ни страшно, ни неприятно. Только не привык. Всё хочется по-старому работать. — Ездил в Ясенки. Заболело дорогой. Пытался писать. Не идет. Вечером читал Сенкевича. Очень блестящ. Соня пришла и стала говорить о продаже сочинений но[в]ых, и мне стало досадно. Стыдно мне.

Встал очень рано. Заснул. Не сказать, чтобы писал, а только перечитывал, поправляя. Поразительная слабость мысли — апатия. Искушение, как говорят монахи. Надо покориться мысли, что моя писательская карьера кончена: и быть радостным и без нее. Одно, что без нее жизнь моя в роскоши до того ненавистна мне, ч[то] не перестаю мучиться. Читал Autobiography of a shaker. Много прекрасного. Потом в Arena Abbot’a What is christianity, — прекрасно. Отчасти то, что я хотел сказать. — Вот сейчас думаю взяться за писанье и неохота, апатия. А сколько хороших художествен[ных] задач.

Вчера получил от Ч[ерткова] его статью — очень хорошо. Надо писать ему. Молюсь, но ни умственного, ни художеств[енного], ни духовно[го] движения — нет. Да будет воля Твоя, как на небе, т[ак] и на з[емле]. Не моя воля, но Т[воя], и н[е] к[ак] я х[очу], а к[ак] Т[ы] х[очешь], и не т[о], ч[его] я х[очу], а т[о], ч[его] Т[ы] х[очешь]. Помоги, Отец. Бывало, всё представляется важным, стоющим внимания — и дневник, и переписка, и работа — теперь всё не манит. Маша в Пирогове.

Утро. Прошло 5 дней. Ничего не делал. По утрам думал над катехизисом. Один раз немного пописал к О[тцу] С[ергию], но не хорошо. Маша уехала к Илье. С[оня] переходит с тяжелым страданием на новую ступень жизни. Помоги ей, Господи. Всё это время болит голова и большая слабость. По вечерам было много посетителей. И мне очень тяжело с ними. —

Писательство, особенно художеств[енное], прямо нравственно вредно мне. И я, когда я писал Х[озяина] и Р[аботника], поддавался желанию славы. И те похвалы и успех служат верным показателем того, что это б[ыло] дурное дело. — Нынче я как будто немного нравственно проснулся. Началось это пробуждение уже дня два тому назад. —

Главное, надо помнить и понимать, что всякое внешнее дело, как бы оно велико ни казалось, есть ничтожество, что ты маленький, крошечный червячок, служащий делу Божьему, что ты как величина внешняя = 1 / ∞, т. е. 0, что ты величина только в той степени, в к[оторой] ты проявил в себе Бога. Прислушиваться же к своему значению есть соблазн из соблазнов, величайший и вреднейший соблазн. Избави меня от него, Отец. —

За это время был старичок из Сибири, где он живет в пустыне. Я говорю: как же жить в пустыне, когда люди во тьме: не надо ставить свет под спуд. А он говорит: кто станет искать света, тот найдет. Т. е. дело не в том, чтобы светить, а в том, чтобы быть светлым.

Еще был Чертков. Как всегда мне с ним хорошо. И он тоже освежил меня.

За это время думал много, но сейчас некогда. Напишу вечером или завтра, е[сли] б[уду] ж[ив].

Дней 5 живу не бодро, сплю и борюсь с мрачностью. Это хорошо. Надо внутренное усилие. Вчера вспомнил с осуждением о нелюбимом человеке и поймал себя на разжигании недоброжелательства. Да, или вовсе не думать о нелюбимых (естественно) людях, или, если думать, то только о том, что в них доброе, и меряя их дурное с таким же своим дурным. Свое всегда будет больше, хотя и в другом роде. —

Поправлял вчера «Единое на потребу» и запнулся перед концом. Надо сделать лучше, что не трудно, п[отому] ч[то] очень плохо.

Как трудно, когда в слабом духов[но] состоянии, не думать о мнении людей. Вчера я испытал это. Спустишься с той высоты, где дело только с Богом, и тотчас же попадаешь в людскую сутолку и занять ею. Еще ниже — область своих плотских страстей.

Грустно, что не пишется, не хочется. А меяеду тем, чего же еще желать? Ведь если болен и умер, не буду писать и не буду огорчаться этим. Тоже и теперь. Только, если делаешь, то делай Божье. Вот и все.

Записать надо одно:

1) Тургенев написал хорошую вещь: Гамлет и Дон Кихот и в конце присоединил Горацио. А я думаю, что два главные характера это — Дон Кихот и Горацио, и Санхо Пан[са], и Душечка. Первые большею частью мущины; вторые большей частью женщины. Сыновья мои все Дон Ки[хоты], но без самоотвержения, дочери все — Горации с готовностью к самоотвержению.

Продолжается нездоровье — слабость, апатия и нынче даже особенно дурное расположение духа. Сейчас чуть было не огорчился зa спор на Таню. С утра расстроила то прекрасное настроение, в к[оторомъ] я встал, какая-то глупая старушка, рассказывавшая мне про видения, свои воспоминания и про то, что меня ненавидят и ругают на ст[анцiи] Козловке. Это, к стыду моему, очень огорчило, гнетуще подействовало на меня. Прочел Кр[угъ] Чт[енiя] на 18 Мар[та] как раз на эту тему. Да, надо благодарить Бога за это, за то, что проверяет меня, мою жизнь в Боге. Очень все слаб я. В утешение могу сказать только то, что временами, а не всегда. Был Фельтен. Мне скорее неприятно, чем приятно, распространение моих сочинений. Нынче поправил: Революционеры. Записать немногое, но, как думается, очень важное. Едва ли осилю теперь. Лучше до вечера, е[сли] б[уду] ж[ивъ].