22 марта

По моему мнению, намерение, так как есть действие души, не выразившееся во внешности, никогда не может быть противно закону Юридическому, ибо оно не подлежит ему. Все действия души не подлежат ничему, кроме воли, а воля есть способность неограниченная. Хотя сказано, что подлежат наказанию деяния, доказывающия преступное намерение, но и эти деяния не должны быть наказываемы, ибо таковые деяния сами по себе никакого вреда не приносят. — A намерение его, так как подлежит влиянию его воли, то злое намерение перед осуществлением своим [можетъ] перемениться в доброе. Сильнейшее проявление совести человека бывает обыкновенно перед совершением какого-нибудь зла. — Далее Екатерина говорить, что когда преступники собираются, то обыкновенно они стремятся к тому, чтобы уравнять между собою опасность совершения пресеупления, и для того, чтобы опасность эта не была равна, то исполнителям преступления назначается накавание большее, чем сообщникам его. Справедливо. — Но замечание её, что ежели совершитель преступления получает зa то какую нибудь известную плату, то наказание должно быть всем равное, не может быть приложено в положительном законодательстве, хотя оно морально справедливо. В самом деле, люди, рассматривая с точки зрения нравственности, которые платою побуждают человека к совершению преступления, более преступны, чем те, которые только составляют замысел преступления. И тот человек,() который за плату соглашается совершить преступление менее преступен, чем тот, который из одного желания сделать преступление решается на оное.

Разсматривая же с точки зрения положительной, мы найдем, что всякое наказание должно быть соразмерно с выгодою, приносимою преступлением. — её мнение, что нужно определить законом, что преступник, который доносит на своих сообщников — не должен быть наказываем, я не оправдываю, несмотря на все выгоды, каковые такое постановление могло бы принести, ибо во первых потому, что человек, изменивший своему слову, не добродетелен, а правительство должно поддерживать добродетель, а во вторых потому, что ни в каком случае не должна быть в законах несправедливость (не наказывать преступника есть несправедливость), а по моему мнению, закон положительный, чтобы был совершенен, должен быть тожествен закону нравственному. —

Занимался довольно хорошо, исключая недостатка твердости и с желан[iемъ] выказать. — Обедал дома. О деньгах ничего не сделал и не придумал. Обман себя. Писал выписки, замечания и дневник, слишком торопясь. — Хорошую можно написать книгу: — жизнь Т[атьяны] А[лександровны]. [Занятия на 23.] Встать в 8. — С 8 до 10 читать и писать. С 10 до 11 гимнастика. С 11 до 2 распор[яженiя] о деньгах, в коннозаводство, в совет. Верхом до 4. Обедать дома. Дневник и замечания начать раньше. — Вечером могу куда нибудь поехать часа на два. Необходима гимнастика для развития всех способностей. Гимнастика памяти. — Каждый день учить что нибудь наизусть. Английский язык.

— Встал в 10 -м часу, потому что ночью болели зубы — так сильно, что я в просонках охал и вскрикивал. — Выпил два стакана кофе, чтобы противодействовать камфаре, которой я много поглотал по случаю зубной боли, и после этого потел целое утро. Пришел брат и Яновичь; они мне немного помешали, но я продолжал переводить. Обедал дома; после обеда немного заленился; хотя и работал, но не так усердно, как вчера. — Убедился в том, что камфара не уничтожила детородные силы. — Коректур сделал не так много, как вчера, и не так чисто; а это главное, чтобы не надоел труд. Проиграл Яновичу две партии в шахматы — без царицы; и в этом видно, как он скромен. — Не продолжал повесть частью оттого, что не успел, а частью оттого, что я сильно начинаю сомневаться в достоинстве первой части. — Мне кажется слишком подробно, растянуто и мало жизни. Подумаю об этом. —

Сладострастие сильно начинает разигриваться — надо быть осторожным. — Упражнения почти никакого не делал; нельзя выходить от ветра, а дома скучно. —

Теперь 1 / 2 12-го, ложусь спать, — днем своим доволен.—

3 Апреля. Боку лучше — общая простуда. Тург[еневъ] разбудил, у него сперматорея, кажется наверно, а все не лечится и шляется. Приходили Калошин, еще кто-то и социалист, надоедавший мне до обеда. Записался у Киселева и поработал немного. Обедал наверху с Тург[еневымъ]. F[itz] J[ames] сказала, qu’on n’est jamais aussi vicieux qu’on voudrait l’être, и, когда мы засмеялись, она прибавила: dame! c'est si naturel. — Итальянец — Теверино. Пописал немного и пошел в концерт. Ботезини и разная мерзость. Одна Viardo и Ристори очень замечательны, особенно первая. С Тург[еневымъ] посидел у Café. — Думаю начать несколько вещей вместе. Отъезжее поле и Юность и Беглеца. —

Писал немного. Управляющие. — Пошел к М[ашиньке]. Встретил Чич[ерина]. Купил семян и яиц. Мне труда стоило купить, не похваставшись подарк[ом]. Очень весело было дома. М[ашинька] мила. Пошел к Коршу и на площадь в Кремль. Глазеющий народ. Зашел в церковь. Хорошо. Христос Воскресе! —

Мигрень, не писал.

Сегодня позднее еще. Принялся за Конкордию — надо сделать, а потом Ур[усова] перевод. И перевод плох, а оригинал еще плоше. Нехорошо вступление к заповедям, ничем не мотивировано. Надо написать вновь для всех. Работал до самого обеда. После обеда ходил покупать товар и кроил башмаки до 10. Теперь 11-й час, иду к Сереже. Я грущу, что мое дело не растет. Это всё равно, что грустить о том, что посеянное не всходит сейчас же, что зерен не видно. Правда, что поливки нету. Поливка была бы — дела твердые, ясные, во имя учения. Их нет, п[отому] ч[то] не хочет еще Бог.

Просидел у Сер[ежи] до 2-х, играл в винт с Сер[ежей] с[ыном], Сер[ежей] б[ратом] и Сухот[иным]. Весело, добродушно, но лучше бы не играть, т. е. не делать пустого.

Встал рано, совсем не выспался.

Поправил об искусстве.

Собирался идти и б[ыло] досадно. С[офья] А[лексеевна] довезла до вокз[ала]. Поехали. Дорогой страшный, красивый, добродушный, пьющий, чувственный мясник. Он курил, я попробовал заговорить с ним о вине. Он близко пригнулся ко мне и, не глядя на меня, сказал: «а д. е. хорошо? — А я страсть люблю» (опять всё слово). Ужасно. В Хотькове вылезли и на лошадке доехали к 9 часам. Он нас хорошо принял. Он губит себя табаком и объеденьем. Разум его не растет, а кружится. Думал: животному даны органы, напр[имер], зверю чутье, насеком[ому] щупальцы, и исполнять свое назначение животное может только через употребление своих высших органов. То же и с человеком. Он может исполнять свое назначение только через употребле[ние] своего высшего органа — разума. Какое его употребление? понимание жизни как служение Богу для установления Ц[арства] Б[ожия] на земле или, с другой стороны, любовь к Богу и ближнему. —

Нынче ночью думал:

1) Сознание в себе божеств[еннаго] начала возможно только при деятельности или воздержании от чего либо. Пробовал, ничего не делая, вызывать в себе это сознание, и ничего не выходило; когда же хотел что либо сделать или подумать не то, то это сознание тотчас же помогало. Точно также помогает и для того, чтобы сделать то, что считаешь должным, и медлишь или устраняешься.

2) Не совсем ясно думал о том, [что] явления жизни распределяются по времени: прошедшего, настоящего, будущего только п[отому], ч[то] я, ограниченное существо, не в силах обнять в одно и тоже время прошедш[ее], настоящ[ее], будущ[ее]. Точно также человек не в силах совместить сознание тела, души и Бога; а они совмещаются в его жизни и живут одновременно в нем.

Теперь утро.

Неделю не писал. Здоровье хорошо. Умственно дремлю. Начал б[ыло] писать Свет во тьме, но нет охоты продолжать. Кое что делал для Календаря. Надо выписать биографии. Читал Канта. Его Бог и бессмертие, т. е. будущая жизнь, удивительны по своей недоказанности. Впрочем, он сам говорит, что не снимает с одной чаши весов своего желания доказать бессмертие. Основная же мысль о вневременной воле, вещи самой в себе, совершенно верна и известна всем религиям (браминской), только проще, яснее выраженная. Остается одна, но за то громадная заслуга: условность времени. Это велико. Чувствуешь, как бы ты быль далеко назади, если бы, благодаря Канту, не понимал этого.

Соня в Москве. Погода чудная.

Записать надо:

1) Страх смерти или, скорее, какое-то недоумение перед смертью происходить от того, что мы приписываем реальность времени (и пространству), приписываем реальность иллюзии, форме. Приписываем же реальность времени п[отому], ч[то] не сознаем в себе вневременного. Спрашиваем себя: что будет после смерти? Но ведь это — противоречие: что будет, т. е. что произойдет во времени, когда уничтожится жизнь во времени. Одно несомненно: не будет жизни во времени. Тоже, что жизнь во времени кончается со смертью, не доказывает того, что кончается всякая жизнь. Для того, чтобы это б[ыло], нужно, чтобы б[ыло] доказано, что жизнь есть только во времени. А это нетолько не доказано, а у нас есть сознание противного.

2) Если же жизнь есть и вне времени, то для чего же она проявляется во времени и пространстве? А для того, что только во времени и пространстве, т. е. в состоянии отделения себя от Всего, может быть жизнь, т. е. движение, т. е. стремление к расширению, просветлению. Если бы не б[ыло] отделения частей, не б[ыло] бы движения, не б[ыло] бы жизни. Бог, говоря общепринятым язык[омъ], был бы неподвижный, один; теперь же Он живет с нами, нами — всеми существами мира.....

3) Без ограничения пространства и времени не б[ыло] бы нас, не было бы блага нашей жизни, состоящей в расширении, просветлении. Так что не жаловаться надо на наше ограничение, а радоваться, благодари[ть] за него.

4) Смерть есть прекращение временного существования. Если временное существование не вся жизнь, а только форма жизни, то смерть или соединяет со Всем или вводит в новую форму. 5) Мы не можем себе представить жизнь после смерти и не можем вспомнить жизнь до рождения п[отому], ч[то] не можем представлять вне времени и можем вспоминать только во времени. Если же мы действительно есмы, то есмы вне времени.

6) Сны, сновидения, это образцы жизни вневременной и внепространственной. Мы видим людей умерших и старых молодыми, и находим[ся] и в Москве и в Казани, и лица, с к[оторыми] говорим, и А. и Б., и одно не мешает другому.

7) Религия — это понятная всем философия; философия — это доказываемая и потому запутанная и приведенная в систему религия.

8) О, как бы хотелось написать катехизис (без вопр[осовъ] и отв[ѣтовъ]) нравственности, всем, главное, детям понятный и убедительный! Вот когда сказаль бы: ныне отпущаеши.

Нынче проснулся. Очень хорошо работал: Единое на Потребу. И кажется, даже наверное, кончил. Хочется много работать. Записать надо одно:

Понял и решил, что для хорошей жизни нужны две вещи: 1) руководиться в жизни только (помимо требований тела) волей Бога, независимо от мнения людей. Даже практиковать юродство (незаметное). И 2) не думая о любви к тебе людей, любить всех людей и, главное, любить нетолько на деле, в сношениях, но в мыслях, в представлении о людях: всегда думать о людях с уважением и любовью, не позволять себе думать недобро. Я сказал: «нетолько, но», а напротив: главное дело — приучить себя думать всегда с любовью о людях, тогда только будешь и обращаться с ними с любовью.

Все эти дни колебался; думал, можно ли, не заботясь о славе людск[ой], о их любви к себе, любить их, и нынче понял, что это нетолько можно, но должно.

Испытываю чувство любви ко всем, ко Всему, и мне особенно хорошо. Боюсь, что много в этом физического, но всетаки это — великое благо. Г[оспо]ди, не отнимай у меня этого. Приди и вселися....

Вчера вечером б[ыл] оч[ень] вял. Нынче тоже не похвалюсь. Был кореспонд[ент] Рус[ского] Сл[ова]. О Гоголе написал и дал. Мож[ет] б[ыть], это отвлекло от работы. Ничего не мог писать. Только письма. Был Ч[ертков]. На душе б[ыло] оч[ень] хорошо утром и потом, когда читал и отвечал письма, и всё время за исключением того, когда говорил с корресп[ондентом], a это жалко. А как радостно, когда живешь перед Богом. Записать есть много. После.

Жив, и даже гораздо лучше кашель, но все также нехорош желудок. Письма пустые. Поправил одну, две гранки книжек. И не нравит[ся] мне эта работа. Приехал Ив[анъ] Ив[ановичъ]. Сейчас спал, иду обедать. Записать есть кое что.