20 апреля

Встал поздно, дурно себя чувствовал, доктор никакой пользы не делает, только врет. Я пробовал новый способ леченья — испаренью. — Вспотел ужасно; но ничего не лучше; зато после пота мечтал хорошо. Еду завтра на море. — Ежели только не будет хуже. Писал много. Ложусь спать 12. —

Был у Блудовых, у Тургенева и очень весело болтал с ним. —

Все болит глаз, целый день читал историю Sarrut и idées Napoléoni[ennes], пера не брал в руки. Реб[ининъ] заходил раза 2. — В нем что-то не ладно.

Прелестный день, прет зелень — и тает последнее. Грустил и наслаждался.... Сова пролетела, через раз хлопая крыло о крыло, потом чаще и села.

Болен. Перовский и Слепцов. Молодо. Uli der Knecht — отлично.

Смоленск[ий] солдат. Два тульски[х] солдата. Щекинск[ий] и дальний.

Иван Емельянов Щек[инский] на лошадь, очень беден. Избу купил.

Синявинский мужик по подозрению в воровстве пшеницы сидел в остроге, дожидаясь суда 4 месяца. Просил на овес. — Отец с сыном украли пшеницы 17 мер (за неустойку камня), посажены еще на 6 месяцев.

Мальчик Колпенской 12 лет. Старший, меньшим 9 и 6. Отец и мать умерли. Бабушка ходила, хлебы ставила. Теперь хлеб доели. Дядя взял землю. Старшина говорит: куда-нибудь вас пристроим.

Богородицкого уезда — солдат с сыном.

Поздно. Две классные дамы — просить Евангелие. Приедет Юрьев, статья о переписи складывается — ясно. Напишу. Начал писать, но нездоров. Поеду верхом. Ездил за город. Не даю в себе подниматься чувству радости жизни. И не вижу весны. И рад — лучше. После обеда прошел с Стаховичем к Олсуфьевым — смотреть лошадей. Там Ал[ександр] Олсуфьев. Нехорошо, что определенно не выразил ему презрения (1). Рассказывал А[нне] М[ихайловне] свой план помощи карийским. Не нужно. Тщеславие (2). Вечером сел за сапоги. Пришел Юрьев. Ему говорил о помощи (3). Они болтали в роде сумашедших. Поздно лег. Жена всё не в духе. Я спокоен довольно. Затеял кончить статью о переписи. Не знаю, хорошо ли?

Встал 8. Пытался писать об иск[усстве] и убедился, что даром трачу время. Надо оставить, тем более, что и Об[оленский] пишет, что готов ждать. Не пишется от того, что неясно. Когда будет ясно, напишу сразу. — Я себя обманывал, что ясно. Я как будто в пику писал, а не для дела. Теперь 3. Приехал Соловьев.

Поговорил с ним ничтожно, пошел к Нелидовой. Отвратительная дама, затянутая, обтянутая, жирная, точно голая. — Писательница. Вел себя порядочно. Ушел. После обеда тотчас же ушел, снес рукопись Губкиной и Неделю Дмоховской. Встретил Озмидова. Он шел ко мне с 4-мя пунктами: 1) что если хочешь дурное, то надо его делать, иначе — фарисейство. Непостижимый вздор, если не знать, что эта теория нужна ему, о чтобы оправдывать свое курение, револьвер, т. е., делая дурное, думать, что я делаю, что должно, 2) что я несправедливо сказал, что если человеку нужны деньги, то это не значит, что ему нужны деньги, а значит, что нужно направление того ложного положения, в к[отором] он находится. Непостижимое непонимание, если не знать, что не понимать этого ему необходимо для того, чтобы не считать свое положение неправильным, 3) что неверно я сказал, что разрешение экономических затруднений для отдельного человека состоит в том, чтобы быть нужным, тоже непостижимое несогласие, если не знать, что он считает себя нужным людям, несмотря на то, что люди не понимают своей нужды. Наконец 4-е) тоже записанное в книжечке; на этом четвертом я так ясно убедился, что все эти якобы разъяснения недоразумений суть не что иное, как умственные хитрости для оправдания своего положения (для довольства собой, исключающ[его] движение вперед), что я перестал возражать и мне истинно стало жалко его. Думаю, что это мое молчание более полезно могло подействовать на него, чем возражение. 4-е состояло в том, что человек может убить себя. Мож[ет] ли человек убить себя? спросил он. Думаю, что нет, отвечал я. А как же, когда я, защищая другого, подставлю себя? Да, разумеется, сказал я, удивляясь, к чему эта высота самоотвержения. «А, стало быть, и морфин хорошо?» Я понял, что морфин, к[оторый] он вспрыскивает и к[оторый] есть слабость, он объясняет тем, что он делает это для того, чтобы быть в состоянии работать и потом кормить семью, следовательно, убивает себя для других. Никогда так ясно не было мне искривление суждений людских для оправдания себя, для избавления себя от покаяния и потому от движения вперед. Это нравственный морфин. Таковы все изуверы, все теоретики. Да, вот что нужно записать на ногте: не спорить с такими. Спор с такими страшный обман, это драться обнаженному с покрытым латами (нехорошо сравненье). Лег в 12-м.

Записано как-то в начале года: «все утро думал о том, почему мир представляется нам “Im Werden”». Есть теперь что-то похожее на ответ. Вот что: Жизнь есть рост сознания. В этом и жизнь и благо её. Рост не может совершаться в этом мире иначе, как в пространстве и времени. Я говорю: в этом мире потому, что жизнь, следовательно, сознание может и растет бесконечно, приближаясь к Богу (Нирвана) и в этом приближении может проходить миры, т. e. состояния, в которых ограничение, а потому и рост происходят в иных условиях, чем пространство и время. Неясно, но есть что-то.

Сейчас вышел на балкон, и осадили просители, и не мог удержать доброго ко всем чувства. Вчера поразительные слова Сергея: «Я, говорит, чувствую и знаю, ч[то] у меня такая теперь сила рассудительности, ч[то] я могу всё верно обсудить, решить... Хорошо бы было, если бы я к своей жизни прилагал эту силу рассудительности», прибавил он с удивительной наивностью. Во всей семье — мужской особенно — самоуверенность, не знающая пределов. Но у него, кажется, больше всех. От этого неисправимая ограниченность. Нарочно пишу, чтобы после моей смерти он прочел. А сказать нельзя. Вчера же получилось в Ру[сских] В[едомостях] письмо к Инд[усу]. Я прочел, с волнением переживая те мысли; и тотчас вслед за нею воспоминания актера Ленского. Не мог не расхохотаться. Так резок контраст. Ездил верхом. Был француз — приятный. Черт[кова] письмо умно, хорошо, но лучше бы не писать. Написал вчера утром о Вехах и письме крестьянина. Нездоровится, голова болит. Хотелось писать вчера. Начал о труде в Д[етскую] М[удрость].

Все еще жив. Встал не рано. Ходил по елочкам; занимали муравьи. Записал кое что. Опять полковник с, очевидно, недобрым чувством ко мне. Поправил две книжечки по коррект[урамъ]: Грехи, собл[азны] суев[ѣрiя] и Тщеславие. Недурно. Ездил с Булг[аковымъ]. Мало интересных писем. Вечером читал Канди о цивилизации. Оч[ень] хорошо. Записать:

1) Движение вперед медленно, по ступен[ямъ] поколений. Для того, чтобы двинуть[ся] на один шаг, нужно, чтобы вымер[ло] целое поколение. Теперь надо, чтобы вымерли бары, вообще богат[ые], не стыдящиеся богатства, революционеры, не влекомые страданием несоответствия жизни с сознанием, а толь[ко] тщеславием революции, как профессии. Как важно воспитание дѣт[ей], — следующих поколений.

2) Японцы принимают христианство, как одну из принадлежностей цивилизации. Съумеют ли они также, как наши европейцы, так обезвредить христианство, чтобы оно не разрушило того, ч[тò] они берут в цивилизации?

3) Огромное большинство живет одной животной жизнью; в вопросах же человеческих слепо подчиняется общественному мнению.

4) Усилие мысли, как семя, из которого вырастает огромное дерево, не видно; а из него вырастают видимые перемены жизни людей.