21 апреля

Собрался ехать рано; но не мог выехать прежде 11. Притом же задержал Перепелицын. Зазвал к себе, чтобы показать свое щегольство, и поехал со мною, чтобы приобрести сверх своих хороших приятелей еще приятеля Графа. Дмитрий пропал, П[ерепелицынъ] обезпокоился, и мы разъехались — чему я очень рад. Ничего не затравил. Ежели завтра будет тоже, то уничтожу борзых. Убил зайца и, кажется, начинаю любить ружейную охоту. Писал; но писанье мне кажется плохо. — Незнаю, хорошо ли я сделал для здоровья, что поехал, но для удовольствия очень хорошо. Целый день я был на воздухе и в движеньи. — Весна и время проходит; a болезни никогда не пройдут. — Будь у меня деньги, купил бы здесь именье, и уверен, что съумел бы — не так, как в России — хозяйничать выгодно. Орешинка. —

Апреля. 7 дней, в к[оторые] я решительно ничего не сделал, исключая двух перебеленных лист[овъ] Сев[астополя] и проэкта адреса. 3-го дня у нас отбиты ложменты против 5 бастиона, отбиты со срамом. Дух упадает ежедневно и мысль о возможности взятия С[евастополя] начинает проявляться во многом. —

Вел себя отвратительно, после Некрасовского обеда шлялся по Невскому и кончилось баней. Ужасно! Но наверно последний раз. Это уже не темперамент, а привычка разврата. Даю себе правило: не пить никогда больше 1 / 2 рюмки водки, рюмки крепкого и стакана слабого вина. —

Красный день, несмотря на глаз весело. Пошел ходить с Пущиными. Англичанке уж надоело кажется втуне кокетничать со мной. — Обедал дома. Опять пошел ходить с Пущиными. Ничего не читал и не писал. В 8 застал Л[изавету] Н[иколаевну] и мол[одого] Мещ[ерскаго]. Приятно проводил их. —

Чудный день. Бабы в саду и на копани. Я угорелый.... Письмо от Чичерина. Что-то не то. Petit[?], mon Prince. Лил в него все накипевшие чувства, через него скорей. —

Ковалевской, Толстые — фальшь большая.

Поздно. Нашел статью (была черновая). Немного поправил. И понес в типографию. Я сам не верю в эту статью. Встретил Самарина. Был холоден, но недостаточно (1). Дурная привычка — ценить в шляпах и колясках дороже. Самарин для меня то же, меньше, чем Петр лакей. Петра лак[ея] я не знаю, а П[етра] С[амарина] уже знаю. Тоже и с Захарьиным, я доехал с ним до Твер[ского] бульвара (2). Дома обед. Ужасно то, что веселость их, особенно Тани — веселость, наступающая не после труда — его нет, — а после злости, веселость незаконная, — это мне больно. Пришел Фет и слабо болтал до 1 / 2 9. Поехал к Армфельд. Дочь писала, что просьбы за нее оскорбляют ее. Это так и должно быть. Там Успенская. Об От[ечественных] Зап[исках], что хорошо (2). Дома жена — лучше. Но говорить и думать нельзя. Письмо от Урусова. Он хочет печатать — пускай. Да, зашел к Олсуфьевым. А[нна] М[ихайловна] хочет поправить литографированное. Она тоже не совсем здорова, но ее пункт — милый. —

Встал в 8. Читаю Ноеса о комунах. Везде одно — освобождение себя от суеверий религии, правительства и семьи. Пошел вырезать и вытянуть сапоги и в детскую больницу. Работа докторов могла бы быть хорошая, коли бы была одухотворена. Вернулся в 1-м, заснул, теперь 3, хочу поработать.

Ничего не писал. Письма только Ге и Страхову. Прош[ел] с Сашей к солдатам. Страшно и странно смотреть, как серьезно и уверенно делают эти гадости и глупости. Мне даже кажется, что им стыдно. После обеда пришел Рахманов и вслед за ним Орлова ученик (забыл), Братнин и еще Дарго и Губкина. Я устал и тихо и праздно говорил. Лег рано, не спалось. Да, Лёвины товарищи врали смешно. А все-таки надо б[ыло] серьезно сказать и добро.

За эти дни ничего не случилось. Несколько расстроил[ся] желудок. Дунаев приехал. Я с ним вчера и нынче пилил. Сережа тут. Был забавный разговор о том, отчего перед домом растут темные фиалки. Я сказал: от переноса газона; они, в особенности Сер[ежа], настаивали на том, что это особенный сорт, разведенный кем-то. Это поучительно, для того чтобы научиться не спорить. За эти дни два раза переставлял 7 главу: изложение сущности веры, и теперь решил выключить из 1-х глав. Много работал вчера и нынче, хотя и плохо спал. Кажется, ничего не записано. Сегодня чудный теплый день. Теперь 11 часов, иду спать. Вчера была в до[ме] всенощная. Я совершенно равнодушен.

Почти месяц не писал. За это время были у Черткова с Машей. Прекрасная поездка. И у Чертк[овых] и у Русановых. Отравило поездку распутывание Т[аниного]. тяжелого дела. Как они бедные слабы! (Так же, как и мы.) Читал их дневники. Мучительно было и хорошо. Это сблизило меня с Т[аней] еще больше. Она мне импонировала своей привлекательностью и грацией. А она такая маленькая, шаткая, слабая, но милая девочка. Они обе как-то опустились. Впрочем, так же, как и все мы. Мне всё кажется, что мы всё уяснили себе, свое положение, свое призвание, и приготовились к делу, к борьбе, к жертве, а борьбы и жертвы и усилий нет, и нам скучно. Правда, мы и сами виноваты тем, что не умели освободиться, не нарушая любви, от соблазнов, а от этого нам нет дела. Но мы или виноваты, или нет, дело в том, что нам нет дела, кроме желания распространения. А это не дело — это делается само собою. Надо ждать, твердо будучи готовым к тому часу, когда призовешься к действию. Полюбил и оценил Галю. Очень полюбил Русанову и ее детей.

Лева поправляется. С ним также близки, но почему-то не так, иначе, чем с девочками. Был Сережа. С ним б[ыл] разговор тяжелый очень. У него озлобление на меня и за девочек, за то, что они движутся, а он нет. [Вымарано несколько слов.] Самоуверенный, с несоизмеримым знаменателем. Но зато какая бы радость — если бы он опомнился! Илюша — дитя, но старательно поддерживающий — к несчастью, до сих пор есть на это средства — в себе ошаление. С С[оней] хорошо. Вчера думал: наблюдая ее отношение к Ан[дрюше] и М[ише]. Какая это удивительная мать и жена в известном смысле. Пожалуй, что Фет прав, что у каждого та самая жена, какая нужна ему. Андр[юша] весел и добр, но глуп, подражателен и тщеславен. Миша б[ыл] очень неприятен мне за эгоизм, теперь лучше.

За всё это время писал предисловие к Моп[ассану], кажется уяснилось вполне, и еще катехизис, к[оторый] напрасно затеял, не окончив начатого. А тут еще статья об искусстве, к[оторую] мне дал Чер[тков] и к[оторую] я одобрил, но теперь опять стал поправлять. Тулон решил послать переводчик[ам]. Все одобряют.

За это время думал:

1) Тяжесть потери любимых людей: ребенка, мужа, жены, отца, матери, заключается, главное, в том, что, лишаясь их, человек лишается того, что выводило его из себя, из своего эгоизма, и без них он остается в самом ужасном для человека положении, если он не христианин, опять один с самим собою.

2) Ужасно смотреть на то, что богатые люди делают с своими детьми. Когда он молод и глуп и страстен, его втянут в жизнь, кот[орая] ведется на шее других людей, приучат к этой жизни, а потом, когда он связан по рукам и по ногам соблазнами — не может жить иначе, как требуя для себя труда других, — тогда откроют ему глаза (сами собой откроются глаза). И выбирайся, как знаешь: или стань мучеником, отказавшись от того, к чему привык и без чего не можешь жить, или будь лгуном.

3) Представь себе, что любимая женщина обещала тебе свиданье вечером. Как ты проведешь этот день, как будешь готовиться к этому свиданию? Как будешь бояться, чтобы не кончил[ся] мир до этого свиданья. А совершись свиданье, и после пусть будет, что будет. Вот что значит желать. Вот так-то желать я бы хотел исполнять волю Бога. Так же страстно только одного желать — исполнения ее. Возможно ли это?глуп вымарано в рукописи.

Да, возможно. Для этого нужно только, чтобы так же ясно знать, в чем дело, нужно сознавать труд свой, нужно, чтобы была жертва. Молю Бога об этом. И верю, что Он даст мне этого. Целый день нынче молился об этом.

4) Молился нынче, гуляя, о том, чтобы Бог утвердил во мне веру в то, что я знаю дело Божие и творю его. И думал, что всё дело в этой вере. Если я верю, что творю дело Божие в себе, то я уже творю его. Увеличивая веру в себе, я увеличиваю ее в других и внутренним и внешним путем: внутренним — тем, что та часть моего я, в к[оторой] я увеличиваю веру, есть та единая сущность, к[оторая] есть во всех людях, и, увеличивая ее в себе, я увеличиваю ее во всех, как бы увеличивая ту жидкость, к[оторая] разлита во всех (дурно пишу); внешним путем я увеличиваю ее в других тем, что моя вера неизбежно заражает верою всех окружающих так же, как бы капля в море, имеющая возможность развивать в себе тепло, неизбежно сообщала это тепло и всем окружающим ее каплям.

За это время лучше сердце. Начал писать: Народ[ные] Заступни[ки]. Недурно. И Ген[ри] Джоржа. Вчера с Бутурл[инымъ] б[ылъ] у Петр[а] Осипова, и он жестко упрекал меня за то, что я говорю, а скупаю землю. Было и больно и хорошо. Почувствовал, как полезно, укрепляюще осуждение, в особенности незаслуженное, и как пагубно, расслабляюще похвалы, и особенно незаслуженные (а они все незаслуженные). Записать надо:

1) Наука — совершенно, как церковь — неуловима. Ты говоришь: вот, — указывая на дарвинизм, или преступные типы, или тому подобное, — вот чепуха или ложь. Тебе отвечают: да это не наука, а я говорю про настоящую науку, — подразумевая под этим нечто другое, также отрицаемое людьми, признающими другие, а не эту часть науки.

2) В первый раз понял все значение заповеди: люби Бога всем с[ердцемъ] и в[сею] д[ушою] т[воею]. Это значит то самое, чего я теперь хочу достигнуть, к чему я с таким трудом теперь приучаю себя; а именно, то, чтобы жить для Бога, служить только Ему, т. е. делать всякое дело только в виду Бога и для того, чтобы делать то, чего Он хочет, независимо от того, чего хочешь сам и чего хотят от тебя люди. И это можно, можно.

3) Сначала, в первое время жизни человек живет только для себя, потом для себя и славы людской (людей таких же, как сам, живущих для себя). Потом начинает жить для себя и для толпы и еще для избранных, наиболее уважаемых людей, и потом начинает жить нетолько для себя и для славы людской, но и для Бога. А надо жить только для Бога. Тогда будет хорошо и тебе, будет и слава людская. Надо приучать себя к этому.

4) Чем хуже становится человеку телесно, тем лучше ему становится духовно. И потому человеку не мож[етъ] б[ыть] дурно. Я долго искал сравнения, выражающего это. Сравнение самое простое: коромысло весов. Чем больше тяжесть на конце телесном, чем хуже телесно и в смысле славы людск[ой] (тоже телесное), тем выше поднимается конец духовный, тем лучше душе.

5) Все чаще и чаще думаю о памяти, о воспоминании, и все важнее и важнее, основнее и основнее представляется мне это свойство. Я получаю впечатление. Его нет в настоящем. Оно есть только в воспоминании, когда я начинаю, вспоминая, обсуждать его, соединять с другими впечатлениями и мыслями. Я получил радость или оскорбление. В настоящем нет ни радости ни оскорбления, оно начинает действовать только в воспоминании. Из бесчисленного количества впечатлений, к[оторыя] я получа[лъ], я очень многия забыл, но они оставили следы в моем духовном существе. Мое духовное существо образовано из них.

6) Если кто нибудь сомневается в том, что жизнь есть нечто духовное, a тело — только необходимое условие, то пусть он подумает о том, что такое его «я». Ведь никак не тело и не сознание тела в настоящем, a сознание всего того, что соединено в одно моим воспоминанием. Даны все эти воспоминания чувствами тела, но существо, к[оторое] я называю собой, никак не тело. Напротив, тело есть нечто, хотя и дающее воспоминания, вмѣс[тѣ] с тем и нарушающее духовное сознание. (Дурно выражено, а очень важно и нужно.)

7) Удивительны мудрые и верные мысли, выражаемые спиритами. Я записал п[отому], ч[то] имел объяснение этого, а теперь забыл.

8) Вещество — это предел, в к[оторый] заключено нераздельное духовное начало; движение есть то, что выражает (проявляет) единство, нераздельность духовного существа.

Не будь вещества, не могло бы быть отдельности духовного существа. Или иначе: Отдельность духовного существа представляется веществом. Не будь движения, отделенное существо не было бы единым со Всем. Или иначе: единство отделенного существа со Всем представляется движением.

Не будь нераздельного духовного существа, заключенного в пределы, не было бы жизни. Жизнь есть единство в разделенности, или разделенность в единстве.

9) Только признание духовности мира и иллюзорности материи и движения разрешает загадку бесконечности. Вещество и движение, пространство и время — иллюзии.

10) Отделенность нельзя сознавать без движения вещества.

11) Предел вещества — то вещество, к[оторое] я сознаю собою; предел движения — то движение, к[оторое] я сознаю собою.

12) Я — не мое тело, a движение моего тела. Я — это воспоминание моей жизни, нечто вполне духовное.

13) Мы переходим от животного (обманчивого) сознания к сознанию духовному, истинному, и когда мы переходим в духовное сознание, нам кажется, что мы сами это сделали, что мы свободны. Но это нам кажется только п[отому], ч[то] мы бы могли оставаться в животном сознании.

Je m’entends.

14) Движение само по себе всегда иллюзия. Мы познаем только известную степень движения, а ни самое быстрое, ни самое медленное недоступно нам.

И что же, движусь ли я в вагоне, подвигаясь назад, с той же быстротой, с к[оторой] еду?

Движения нет. Движение есть только отношение отдельных существ.

15) Вещество отделяет и соединяет. Тоже делает и движение. Без вещества не может быть отделенности, не может быть и без движения. Вещество познается только движением; движение познается только веществом.

1) Я хочу жить Богом, а не своим телесным я, Львом Т[олстымъ]. Что это значит? То, что я хочу сознание Льва Т[олстого] заменить сознанием всего человечества, даже всего живого. И это сознание я называю Богом. Но это сознание не есть Все, не есть весь Бог, а только одно из проявлений Его, доступных мне. (Хорошо).

2) Пространство, время, тело и форма происходят от моего бессилия познавать все, как оно есть. Я могу познавать только движущееся и разделенное. Как я не могу познать шара иначе, как когда он вертясь обращается ко мне всеми сторонами, так и не могу познать людей, животных и растения и все иначе, как движущимся и разделенным. Первое, т. е. движение, дает время и пространство, второе — разделение — дает тело и форму. (Что-то есть, но неясно.)

Встал поздно в оч[ень] дурном духе. Крестьянин о земле. Я дурно поступил с ним. Потом дама с дочерьми. Говорил с ней, как умел. Читал книгу о Gandhi. Оч[ень] важная. Надо написать ему. Потом Миш[а], потом приехал Андреев. Мало интересен, но приятное, доброе обращение. Мало серьезен. О Саше нехорошия вести. Сейчас хочу написать ей. Вечер читал о самоубийствах. Оч[ень] сильное впечатление. Ложусь спа[ть], 12-й час. Записать нечего. От Ч[ерткова] письмо.