30 мая

Пишу 30 Іюня в 10 часов ночи в старогладковской станице. Как я сюда попал? Незнаю. Зачем? Тоже. Хотел бы писать много: о езде из Астрахане в станицу, о козаках, о трусости Татар, о степи, но офицеры и Николинька идут к Алексѣ[еву] ужинать, пойду и я. Я расположен любить капитана; но отдаляться от других. Может быть скверные. —

Обыкновенный образ жизни; написал письмо Т[атьянѣ] А[лександровнѣ], кот[орое] не послал, и кот[орымъ] недоволен. — Ничего не делаю и подумывая о хозяйке. — Есть ли у меня талант сравнительно с новыми Р[усскими] лит[ераторами]? — Положительно нету. Сажусь ужин[ать]. 1 / 2 11.

Приехал в Покровское в 10 -м часу. С Валерьяном было неловко. Я все еще не понимаю его. Маша, дети ужасно милы. У М[аши] пахнет изо рта. Это несчастие серьезное. Ходил в купальню, завтракал, спал, написал письмо Тургеневу. — Проснулся в 6, выкупался, играл с детьми, объяснился с Валерьяном, ужинал и ложусь спать. Мне что то неловко здесь и я чувствую, что не я в этом виноват. —

Разбил зеркало. Только этого предсказанья недоставало. Имел слабость загадать в лексиконе, вышло: подметки, вода, катарь, могила. Целое утро читал Соседей. Плохо, как произведенье искусства, но милого, симпатического таланта и поэзии много. Целый день не выходил. Написал больше после чаю 5 листков Бѣгл[аго] Казака.

Максим Крыльцовской привез баранчиков, на лошадь просит. Наивный, бодрый. Я: «Подай нищему, не обругай». Он: «Как? Не пойму». Я растолковал. Он понял и одобряет.

Костюшкина жена присылала, а потом приходила просить на картофель. —

Рано. Всё так же нездоровится. Читал роман Вендрих. Новые требования жизни прекрасно описаны. Жить не для себя, а для других, для идеи. Прекрасно. Косил. Слаб. Просители. Судятся. Надо прямо отсылать таких. Вчера славные два золоторотца. Я накормил их. И как б[ыло] хорошо!

Отчуждение с женою всё растет. И она не видит и не хочет видеть. Поеду в Телятинки по делу посаженных в острог. Ездил в Телятинки и Ясенки, письмо Урусову. Два старика: кривой староста и печник. Оба мохом обрастают. — Дома попытки разговора — бесполезные. —

Вчера болело вечером и непреодолимая мрачность. Лег поздно. Приехал А. Берс и Илюша. Встал в 8 не выспавшись. Также нездоров. Ходил на Козловку и думалось много. Думал: По случаю Ильи, к[оторый] опять занят постройкой. Люди, не воскресшие к жизни, заняты всегда и всё только приготовлениями к жизни, а жизни нет. Заняты едой, сном, ученьем, отдыхом, продолжением рода, воспитаньем. Одного нет — жизни, роста своей жизни. Да, дело наше, как дело няньки — возрастить порученное нам — нашу жизнь. И пусть не говорят столь любимую пошлость, что растить свою жизнь — эгоизм. Растить свою жизнь — служить Богу. Люби Г[оспода] Б[ога] твоего всем сер[дцем], вс[ей] д[ушой] и вс[ем] пом[ышлением] тв[оим] и ближ[него], как самого себя. Когда видишь пользу ближнего и не видишь никому пользы от своего роста и приходится выбирать всегда рост своей жизни, п[отому] ч[то] польза ближнего всегда сомнительна, благо же роста своей жизни всегда несомненно. Как кажутся непонятным[и] бесцельные и безвестные страдания и получают смысл только вне видимых нами условий жизни, так и бесцельное, бесполезное да наш взгляд благо и безвестное, но несомненное благо своего роста доказывает нам то, что жизнь наша не ограничивается видимыми условиями. В этом, мне кажется, разрешение того страстного непреодолимого эгоизма, к[оторый] составляет нашу жизнь. Я могу любить только себя, но чтобы не страдать от любви к себе, я должен найти и выделить в себе достойное любви — Бога. Не от того ли сказано: люби Б[ога] твоего всем с[ердцем] т[воим] и в[сем].....? Это скажут: эгоизм. А благо людей скажут: утилитаризм. И то и другое несправедливо. И то и другое правда и одно доказывает другое. Из себя человек найдет смысл только в росте жизни. Вне себя человек найдет только то, что устанавливает Ц[арство] Б[ожие] на земле. Одно неизбежно совпадает с другим. Людям же по мере сил их дано руководиться тем или другим; оба ведут к одной цели. Кто не достиг сознания жизни в росте, руководится тем, что содействует благу людей. Как совершенно всё равно, нарисовать фигуру черным на белом или оставив белое в черном, контуры будут те же.

Сказать, что жизни нет у человека, к[оторый] не растит свою жизнь, не есть метафора: у такого человека точно нет жизни, как нет ее в дереве, к[оторое] спускает старую кору, но не выращивает новую, как нет ее в животном, к[оторое] разлагается, но не асимилирует пищу. Вся плотская жизнь организма с ее пищей, ростом, продолжением рода есть по отношению истинной жизни (растущей) только разрушительный процесс.

Завтра[к] на крокете. Всё тот же разврат роскоши и праздности среди нищеты и труда: тяжело. Да и болит и не в духе. Хотя в глубине души хорошо и росту и всех люблю. О гипнотизме слишком лично спорил. До обеда ходил без мыслей. Обедал, всё болит. Теперь 9 часов. Приезжа[ет] Страхов.

Приехал. Он хорош, но мне от нездоровья тяжело. Долго не спал. Болен.

Опять Чичерин. Он уеха[л]. Я сел писать, пришел Пастухов. Мне хотелось кончать, но потом пришел из Риги латыш семинарист. Физически поправляюсь, но умственно сплю. Теперь 9-й час. Нынче письмо от Геца и протест. —

Третий день нездоров — печень, но нынче гораздо лучше. Немного прибавлял к Бож[ескому] и Чел[овѣческому]. Кажется, не дурно. Камень главы угла, т. е. «О религии», я решил бросить то, что написано, и начать сначала. Вчера же думал об этом, но, к сожалению, не записал тотчас и потому потерял самое важное. Думал вот что:

1) Все научные исследования ничтожны без религиозной основы. Разум человека действует плодотворно только тогда, когда он опирается на данные религии. Только религия, ставя разумные цели, распределяет поступки людей по их значению. Самый прекрасный, благожелательный, умный поступок безобразен, вреден, бессмыслен не у места (Дурень ты, дурень...). Место же определяет только религия. Во имя чего надо отдать жизнь и во имя чего не пошевелить пальцем. Религия одна дает относительную оценку поступков, п[отому] ч[то] она одна оценивает поступки по их внутреннему достоинству. (Нехорошо, п[отому] ч[то] не хочется писать.)

2) Вчера читал Time and Eternity и The Eternal Question. Обе хорошия книги. О времени и міросозерц[анiи] спирита.

После гулянья поправлял пьесу и предисловие. И то, [и] другое оч[ень] плохо. Ездил верхом с Труб[ецкимъ], Очень самобытно умный человек. Кажется, нечего записывать. Вечером интересный разговор с Николаевой. Ложусь, 12-й час.