10 июня

Ложусь. 12 ч[асовъ]. Целый день был жар.

У Ванюшки и Бульки тоже. Ежели Ив[анъ] Мо[исеевичъ] пишет скверно, зато услужлив. —

Позвал вечером Доктора — он утешил меня; притом и здоровье действительно лучше, — особенно нынче. Болтал о политической экономии с Д. Сталыпиным. Он не глуп и добр. Лень, потому что ничего не делал, кроме неакуратного читания «Vanity fair», и бесхарактерность в нерешительности прижечь ранки. Итого (3).

Встал в 9. Боль в пояснице все усиливается. Читал Биографию Пушкина и кончил. — Гулял по заказу, кое что придумал. Главное, что Ю[ность] надо писать предпочтительно, не оставляя других: 3 [аписокъ] Р[усскаго] п[омѣщика], К[азака] и К[омедiи], особенно для последней главная тема окружающий разврат в деревне. Барыня с лакеем. Брат с сестрой. Незаконный сын отца с его женой et cet. Объездчик приходил и не застал, потом уж было поздно. Написал было записку Д[уровой?], но, боюсь, слишком нежно. Вечером была сходка. Окончательно отказались от подписки. Об оброке речь осенью. И я буду осень в деревне. Теперь же свободен. —

— Эвиона.] 22 Іюня. Встал в 6, пошел в залу. Англич[ане] уж ушли, одни женщины. Монах болтун показывал собак. Позавтракали, смотрели церковь, копии плохих картин и пошли. Посмотрели мертвых, точно эскиз. Пошли в тумане по снегу вниз — 2 часа. Где и разчистил[ся] туман — мрак и холод. — Час на шаретке и потом 3 часа пешком до Osières. Несчастный день — погода дурная, с Боткиным разошлись, встреч никаких. — В Orsières служанка рассказала, что les Valaisainnes ont toutes du bois devant la maison. Доехали до Мартиньи — чудесное место; пешком до Evionnaz. Долина, залитая лиловым чем-то. Pissevache — повалившаяся рожь. Место в роде Интерлакена. Грязная харчевня с клопами. Дортуар для прохожих. Пьяные работники с железных дорог. Веселая толстенькая служанка.

Проснулся в 8, усталый. Походил, обдумывая. Читал От[ечественные] зап[иски]. Русский рабочий на фабрике в 5 раз получает менее и праздников меньше. Обдумывал свою статью. Кажется, ложно начато. Надо бросить. —

Получил известие о критик[е] Über das Leben. Приятно. Да, не иметь цель. А одна цель исполнять волю пославшего. И тогда нет мысли о завтрашнем. Так у меня по отношению к печатанию того, что я пишу, и к судьбе Маши. И хорошо. Писал К[рейцерову] С[онату] и рубил колья, с Стр[аховым] приятно. Был у Евдокима Володки[на]. Стр[ахов] мне жалок. 5 часов. Иду обедать.

После обеда ходил рубить колья. И лежал. Очень слаб. Грешен — хочется смерти. Лег поздно.

9, 10 Июня. Я. П. 91. Совсем лето. Иван да Марья, запах гнилого меда от ромашки, васильки и в лесу тишина, только в макушках дерев не переставая гудят пчелы, насекомые. — Нынче косил. Хорошо. Работа письменная плохо идет. Толкусь на месте. А много художествен[ных] впечатлений. Нынче письмо от Ч[ерткова] с записками мыслей — есть очень хорошие.

1) Есть два средства не чувствовать материальной нужды: одно — умерять свои потребности, другое — увеличивать доход. Первое само по себе всегда нравственно, второе само по себе всегда безнравственно: от трудов праведных не наживешь палат каменных. —

2) К Коневск[ому] р[ассказу]. Играют в горелки с Катюшей и за кустом целуются.

И к тому же рассказу: Первая часть — поэзия материальной любви, вторая — поэзия, красота настоящей.

3) Я не делаю этого (н[а]п[ример], не избегаю прислуги), п[отому] ч[то] это малость, не стоит того. — Всё хорошее малость. Большую можно сделать мерзость, а доброе дело всегда мало, незаметно. — Добро совершается не по волканическ[ой], а по нептунич[еской] теории.

4) Я не делаю этого, п[отому] ч[то] это ненатурально. — Натурально? Да если мы живем в среде развращенной, то, живя в ней натурально и никого не шокируя, ты наверно не выступишь из нее. Живя в такой среде, все доброе, к[оторое] ты сделаешь, непременно будет ненатурально. Можно сделать ненатуральное и недоброе; но живя в развращен[ной] среде, нельзя ничего сделать доброго, чтобы оно не было ненатурально.

5) К О[тцу] С[ергию]. Он узнал, что значит полагаться на Б[ога], только тогда, когда совсем безвозвратно погиб в глазах людей. Только тогда он узнал твердость, полную жизни. Явилось полное равнодушие к людям и их действиям. Его берут, судят, допрашивают, спасают — ему всё равно. — Два состояния: первое — славы людской — тревога, второе — преданность воле Б[ожьей], полное спокойствие.

Теперь 12 ч. ночи. Зиновьевы дамы тут. Иду спать.

Всё это время ничего определенного не делал. Начинал послесловие, потом статьи о науке и искусстве, теперь о письме Зола и Дюма. Попов уехал, приехал Поша. Отношения с людьми всё те же. За это время думал:

1) Люди признают, что наказания жестоки, но они говорят: это необходимо для поддержания существующего порядка. Но порядок-то существующий хорош ли? Нет, он дурен. Невозможен. Так что же его поддерживать?

2) Мой друг детства, потерянный человек, пьяный, обжора, несчастный, ленивый, лживый, всегда, когда речь идет о детях, о воспитаньи, приводит в пример свое детство и свое воспитание, как бы подразумевая бесспорно то, что результат, к[оторый] дало его воспитание, служит доказательством его успешности. И он делает это невольно и не видит комичности этого. Так сильна любовь, предилекция к себе всех людей.

3) Думал к статье о науке. Чтобы понять то, что есть наука, надо исследовать, что она дает тем, к[оторые] получают ее, и что она для тех, к[оторые] творят ее (плохо).

4) Решить вопрос о том, хорошо ли, добро ли то, что мы признаем наукой и искусством, не шутка. Всё воспитание молодых поколений основывается на том, что мы признаем наукой и искусством.

5) Воспитание, передача знаний тогда настоящие, когда передается важное, нужное содержание (нравственное учение) в ясной, разумной, понятной форме (наука) и так, что оно пленяет, заражает, увлекает своей искренностью того, кому передается (искусство). У нас же нравственное религиозное учение передается неясно и неискренно — наш закон божий, наука без нравственного содержания передается опять отдельно, и искусство — только одна привлекательность — опять отдельно (плохо).

6) Главный вред науки и искусства в том, что они наполняют жизнь, вместо деятельности, подобием жизни, отражением ее.

7) Когда я спрашивал, зачем спектральный анал[из], мне говорили: может пригодиться. С науками то же, что с товарами: прежде производят их, а потом ищут им употребление, помещение.

8) Если я физическ[ий] калека, то что же делать, буду служить, как могу, в своем искалеченном теле; если я нравственный калека, одержим непреодолимыми пока страстями, то все-таки я хочу служить всеми силами, какие есть во мне.

9) Религия не есть то, во что верят люди, и наука не то, что изучают люди, а религия то, что дает смысл жизни, а наука то, что нужно знать людям.

Нынче посвежее. Поутру думалось хорошо. Вчера прочел в Св[ободномъ] Сл[овѣ] прекрасную выдержку из письма Е. Попова. Ничего не писал, ездил верхом по лесам и прекрасно думал. Записать слѣд[ующее]:

1) Сознание в нас, — не сознание, а то безвременное, внѣпространствен[ное] начало жизни, к[оторое] мы сознаем, — неподвижно, нетелесно, вневременно, внепространственно. Оно одно неизменно есть, и жизнь состоит в том, что мы все яснее и яснее, полнее и полнее сознаем его. Сознаем же его яснее и полнее п[отому], ч[то] не сознание растет, — оно неизменно, — a скрывающие его пределы утончаются. Как бы темная, густая туча, сквозь кот[орую] с трудом просвечивает солнце, двигаясь, заслоняет солнце все более и более светлыми частями, и солнце выплывает из неё. Тоже с нашей жизнью. В этом все движение жизни. Нам кажется, что движемся мы, а это движется то, что скрывает от нас нашу истинную сущность.

2) Времени, разумеется, нет для истинной жизни; оно есть только для тех действий, кот[орыя] мы совершаем в области «тучи» — того, что скрывает от нас нашу истинную жизнь. В этих делах необходимо сообразоваться с временем, с будущим и с вещественно-пространствен[ными] соображениями. Все дела эти непроизвольны (нам кажутся они только свободными), и все они, начиная с биения сердца и кончая научным открытием или художеств[еннымъ] произведением, все непроизвольны и ведут только к утончению «тучи», к утончению пределов, скрывающих жизнь. Свободны мы только в сознании своей божественности, проявляющейся в настоящем, т. е. вне времени.

3) Жизнь, истинная жизнь только в настоящем, т. е. вне времени. Как давно я знаю это, а только теперь вполне понял, и то едвали «вполне». Всегда, в каждый момент жизни можно вспомнить это, перенести свою жизнь в настоящий момент, т. е. в сознание Бога. И как только сделаешь это, так отпадает все, что может тревожить, воспоминан[iя] прошедшего, раскаяние, ожидание или страх будущего, и является спокойствие, твердость, радость. Я испытываю это теперь. И не думай, что это уничтожает энергию жизни, приводит к аскетической умной молитве и глядению на кончик носа. Напротив, это дает несравнимую с обычной жизнью энергию, бесстрашие, свободу и доброту.

4) Помня о том, что ты живешь только сейчас, в настоящем, т. е. вне времени, нельзя ни печалиться, ни тем более злиться; можно только радоваться и любить. О, помоги мне, Господи, т. е. тот, Кого я сознаю, чтобы всегда, а если нельзя всегда, то хоть как можно чаще сознавать Тебя.

5) Применяю это к своей жизни теперь, к моим старческим недугам. И недуги становятся благом. Я в старости имею две радости: одну — все радости этой жзни: общение с миром, природой, животными, главное людьми, работу мысли активной и пасивн[ой] (восприятия чужих мыслей), и еще имею радость сознания приближения перехода в новую форму жизни (мои недуги).

Физически слаб. На душе хорошо. Любовное отношение становится привычкой. Ах, коли бы с детства приобреталась эта привычка! Возможно ли это? Я думаю: да. Записать кое-что:

1) Все больше и больше почти физически страдаю от неравенства: богатства, излишеств нашей жизни среди нищеты; и не могу уменьшить этого неравенства. В этом тайный трагизм моей жизни.

2) Какое великое слово: «ищите Ц[арства] Б[ожiя] и правды Его, и остальное приложится вам». Это значит: будете искать остальнаго во всех разных видах, как все ищут, и наверное не найдете, и Ц[арства] Б[ожiя] нетолько не найдете, но удалитесь от него. И наоборот: ищите Ц[арства] Б[ожiя] — и найдете его и все остальное. Это — единственное средство получения остальнаго. Как хотелось бы убедить в этом людей.

Несколько дней б[ылъ] слаб, а нынче хорошо выспался и писал о Молочник[овѣ] и приговоре. Кажется, не дурно. Начал письмо к Индусу, да запнулся. Ч[ертковъ] прекрасно поправил. Кажется, кончено. Отдал переписывать большую статью. Здесь два Сережи, Гр[афиня] Зубова. Есть хорошия письм[а] и люди хорошие: Картушин. Записать:

1) Нынче утром обхожу сад и, как всегда, вспоминаю о матери, о «маменьке», к[отор]ую я совсем не помню, но которая] осталась для меня святым идеалом. Никогда дурного о ней не слышал. И идя по березовой аллее, подходя к ореховой, увидел следок по грязи женской ноги, подумал о ней, об её теле. И представление об её теле не входило в меня. Телесное вс[е] оскверняло бы ее. Какое хорошее к ней чувство! Как бы я хотел такое же чувство иметь ко всем: и к женщинам и к мущинам. И можно. Хорошо бы, имея дело с людьми, думать так о них, чувствовать так к ним. Можно. Попытаюсь.

Сплю хорошо, но желудок не действует, и от того нет умственной энергии для работы. Вчера гулял по парку с большим напряжением. Но мысль работает. Говорил с копачами. Стар[ый] толпыга. По 25 под рожь. Земля у господ. Тоже вопиющее рабство. Как бы хотелось написать то худож[ественное], [что] начал, и всё проникнуть этим. Записать две.

1) Хорошо бы ясно показать, что если речь о борьбе, то любовь, кроме своего внутреннего значения, есть самое могущественное орудие борьбы.

Читая Малатесту, так ясно видно, ч[то] анархисты — это люди, верующие в разумность и законность вывода и приложения к жизни закона любви, но не знающие и не признающие этого закона. Боже мой! Какое, мне кажется, ты мне дал радостное дело жизни.

Иду завтракать. Письма ничтожные. Нынче составил из всех молитв одну. Кажется, годится. А еще оч[ень] хорошо поправил о любви.

Два дня пропустил. Был нездоров и чрезвычайно слаб, особенно 8-го. Так просто, близко к смерти. 8-го ничего не делал, кроме пустых писем. Приехала девушка на костылях, как всегда, с неопределенными от меня требованиями. Неприятны мне были доктора, особенно Никитин с своей верой в свое суеверие и с своим желанием уверить в нем других. Написал оч[ень] плохо в газеты о невозможности помогать деньгами. Но не пошлю. Не надо. Был Орленьев. Он ужасен. Одно тщеславие и самого низкого телесного разбора. Просто ужасен. Ч[ертковъ] верно сравнивает его с Сытиным. Оч[ень] мож[етъ] б[ыть], ч[то] в обоих есть искра, даже наверно есть, но я не в силах видеть ее.

10-го было получше, мог заниматься опять предисловием и много читал о бехаизме с дурным чувством, обращен[нымъ] на себя. Привязался этот дьявол. Все не могу отогнать. Но если и не могу отогнать, то знаю, что это не я, а дьявол. И то хорошо. Никуда не выходил. Кстати и холодно. Нынче, 10-го проснулся рано, но спал не дур[но] и чувствую себя гораздо более свежим — сказал бы, что совсем здоровым, если бы не болела голова. Теперь 8-й час утра.