3 июня

Встал рано, пил дома воду, вел обыкновенный образ жизни. За обедом слишком много ел, ничего не делаю, и ежели что делаю, то дурно. — [[2]] маленькой жар, был Доктор, болтал с Б[уемскимъ]. Писарю дал 50 к. и поэтому плоха, кажется, на него надежда. —

Замечаю в себе признак старости. Я чувствую и сожалею о своем невежестве и от души говорю фразу, к[оторую] часто слыхал от пожилых людей и к[оторая] всегда меня удивляла: «теперь и жалею, что не учился, но уже поздно!» — Грустно знать, что ум мой необразован, неточен и слаб (хотя и гибок), что чувства мои не имеют постоянства и силы, что воля моя так шатка, что [отъ] малейшего обстоятельства все добрые мои намерения разрушаются, — и знать и чувствовать, что зародыши всех этих качеств во мне есть или были, и им недоставало только развития. Сколько времени я стараюсь образовать себя! но много ли я улучшился? Пора бы отчаяться; но я еще надеюсь и рассчитываю на случай, иногда на Провидение. — Надеюсь, что что нибудь возбудит во мне еще энергию и не навсегда я погрязну с высокими и благородными мечтами о славе, пользе, любви, в бесцветном омуте мелочной, бесцельной жизни. — Ложусь. 10 [минутъ] 10 [-го]. —

Лень ужасная, прикрывающаяся беспокойством о ранках (которые кажется пройдут), целый день ничего не делал, бесхарактерность в том, чтобы подойти — или нет, к Гагману, и беспорядочность в смотрении ранок. Итого 3. Но главное и ужасное — непреодолимая лень.

Троицын день. Приехал в 5 -ом часу и, пройдя сквозь насквозь провоненный дом, испытал огромное наслаждение у окна на сад. Прочел Дон Жуана Пушкина. Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине. Лег спать и проснулся в час. Приехала M-lle Verg[ani] с детьми и тетинька. Пошлость, окружающая М[ашу], не оскорбляет меня, но Т[атьяна] А[лександровна] возмущает меня. Получил письмо от тет[ушки] П[олины?]. Ходил гулять с мальч[икомъ] Арс[енье]вымъ, после обеда ездил кататься верхом и купаться на Груманте. Сладко грустные воспоминания так и льются мне в душу. Вечером сходки не было. Но узнал от Василья, что мужики подозревают обман, что в коронацию всем будет свобода, а я хочу их связать контрактом. Что это сделка, как он выразился. —

— Турин.] 15 Іюня. Проспал до 5. Пошел через Mont Cenis. Озеро прозрачно. В 9 сел в дилижанс. Любезный Туринец. В 12 приехали, в час нашли Боткина. Он болен, стар и мне тяж[ело] с ним, но переделаю. Прiѣха[ли] Др[ужининъ] и Б[откинъ] м[ладшiй], приятно. Ходили в 2 театра, в кафе. Уличные певцы. Аполлон кувыркается. —

Был Бобринской. Измучил меня своими разговорами о религии, о Слове. Его страсть говорить! Самообольщение удивительное. Для меня он важен был тем, что на нем с ужасной очевидностью ясно заблуждение основания веры на слове, на одном слове. Вчера писал довольно много в маленькую книжку, сам не знаю зачем? — о вере.

Кучер Хомякова, отец, сын и мать. Идут в Москву. Две погорелые старухи, Головенские (коротко подоткнуты). Бибиков с Сережей и Кривцовым едут к царю с иконой в 700 р. Сережа читал дело о земле. Надо выписать. — «Слушали, признав: Земле — справка; приказали».

Ходил гулять, беседа с Иваном Андреичем.

Рано. Ночь не спал и отвратительно. Попытался писать. Пошел на суд. Заведение для порчи народа. И очень испорчен. Расчесывают болячки — вот суд. Молчал. Баба, жена убитого — бедная, добрая. Обед. Она нехорошо кричала. Больно, что не знаю, что надо делать. Молчал. Пошел к Резуновым, читал Евангелие. Дома чай и беседа с Сережей и Кузминским — хорошо. Сережа говорит: тщетно делать. Кузм[инский] гов[орит]: скептицизм.

Встал поздно. Видел во сне: В [опрос]. Вы признаете, что любовь радостное чувство? О [твет]. Да. В [опрос]. Признаете, что могут быть условия, увеличивающие и уменьшающие ее? О [твет]. Да. В [опрос]. Какое действие на возможность любви производит забота о себе? О [твет]. Уменьшающее. В [опрос]. А обратное, самоотречение? О [твет]. Увеличивающее. — Давайте так и делать. Но, может быть, заботы о себе дают больше радости, чем любовь? Надо взвесить. Вспомнил заботу С[они] о Леве, о всех детях, заботу внешнюю, но такую, какую одну она может понять, и полюбил ее. Как бы вызывать перед себя все хорошие черты человека, когда имеешь дело с ним. 12 часов. Ходил читал.

После обеда ходил гулять с Стр[аховым] и девочками. Меньше, чем прежде, устаю от Стр[ахова]. Мне очень приятно с ним. Лег поздно.

[Гаспра.] Продолжаю проводить дни на воздухе, работаю. Почти кончил обращение. Недурно. Поправляюсь, но вижу, что не надолго. Много есть чтò записать из книжечки, но записываю сейчас 2 незаписанные [мысли].

1) Что жизнь состоит в увеличении любви, совершенно верно, но чтобы иметь только это в виду, не думая о том, что именно такая или иная деятельность полезна, т. е. увеличивает любовь, надо жить только верою в Бога и закон Его. И это можно, но пока еще не мне.

2) Забыл.

Все желудок неладен. Все борюсь. Вчера хорошо писал о Ник[олаѣ]. Нынче писал письма и записал следующее:

1) Всякая власть чует, что она существует только благодаря невежеству народа, и потому инстинктивно и верно боится просвещения и ненавидит его. Есть, однако, условия, при кот[орыхъ] власть волей-неволей должна делать уступки просвещению; тогда она делает вид, что покровительствует ему берет его в свои руки и извращает. Но есть и такие услов[iя] — так велика сила власти, при кот[орыхъ] этого ненужно. В таких условиях б[ылъ] Николай, и понял это и так и действовал.

2) Ник[олай] считал всех людей такими же, как те, кот[орые] окружали его. A те, кот[орые] окружали его, были подлецы; и потому он всех людей считал подлецами.

3) Надо жить перед Богом не только при встрече с людьми, как я записал это, но всегда, когда и один: воздержан[iе], труд... и т. д.

Третьего дня получил письмо с упреками за мое богатство и лицемерие и угнетение крестьян, и, к стыду моему, мне больно. Нынче цѣлы[й] день грустно и стыдно. Сейчас ездил верхом, и так желательно, радостно показалось уйти нищим, благодаря и любя всех. Да, слаб я. Не могу постоянно жить духовным «я». А как не живешь им, то все задевает. Одно хорошо, что недоволен собой, и стыдно, только бы этим не гордиться.

Кончил «Не могу Молч[ать]» и отослал Ч[ерткову]. Кончи[лъ] почти и ту, большую. Был припадок. Хорошо, что приближение к смерти не печалит, скорее не то что радует, а желательно. Думается хорошо, сильно. Хочется и нов[ый] Кр[угъ] Чт[енiя] и художеств[енное] — революцию.

2-го. Спал много и слабость. Но кое как работал опять над двумя самыми противоположными вещами: предисловием — изложением моей веры, чем я живу, и глупой, пустой комедией. Немножко подвигается и то и другое. Ездил верхом с Тр[убецкимъ], очень прiят[но] по езде, но скучно от него и его лести. Обед. Недоброе чувство к Сер[ежѣ], с к[оторымъ] (не с Сер[ежей], а с чувством) недостаточно борюсь. Но зато оч[ень] хорош[ее] чувство к Соне. Помогай Б[огъ]. Вечером приехала совсем дикая дама с нефтяным двигателем и упряжкой à l’anglaise и tout le tremblement.

Нынче, 3-го, встал рано и сейчас же взял[ся] зa обе вещи и, не одеваясь, поправил. Ходил гулять. Оч[ень] устал. Еще немного позанялся обеими вещами, и записать:

1) Все никак не приучусь жить только для себя, только перед Ним, не думая о мнении людей. Не могу приучиться, п[отому] ч[то] требования души перед Ним так переплелись с желанием, — во многом и совсем совпадают — одобрения людей, что никак [не] отделишь одного от другого. А как страшно нужно: какая слабость, тревога, неопределенность, когда думаешь о мнении людском, и какая свобода, спокойствие, всемогущество, когда живешь только для себя перед Ним!

Ездил с Душаном. Вечером хороший разговор с Николаевым. Все тоже чувство к Сер[ежѣ], но борюсь.