28 июля

Во всех отношениях все то же. Получил письмо от А[ндрея?]. —

Без мѣс[яца] 25 лет, а еще ничего! Ничего не писал. Утро читал глуп[ый] роман. После обеда болтал ж все без удовольствия. Завтра в галлерею. Познаком[иться] с Иловайской, приидти домой и писать до бульвара. —

Пишу в самом приятном веселом расположении духа, в котором я провел весь вечер. Утро читал, объедался грушами и вместо обеда ел сыр. Несмотря на кутежи у Сталыпина и Сержпутовского по случаю получения наград, не завидовал, а провел день весело. Вечером хватил босонож[ку] и выпил бокала два шампанского с Шварц[емъ], Вейлеровским и Гембичом, потом болтал с Шубиным и с Сашей Горчаковым. — Исключая праздности, днем своим очень доволен. (1)

Целый день играл в банк сам с собою. Правила вывел слѣд[ующiя]. 1) Куш: 16 часть всего проигрыша. 2) Куш прибавлять и уменьшать по 13 картам. 3) Смарывать запись предыдущей серии до положенного числа карт. — 3) Сумму меньше 2 куша или 2 куш не принимать в рассчет, ежели недостает её. Ежели же недостает 2 или более 2 к[ушей], то гнуться на все. — Лень. Беспорядочность. —

Пр[авила] Игры. Проигрывать известный куш, выигрывать втрое и на 3 и играть до тех пор, пока будет втрое. Тогда уже 1 / 2 класть в карм[анъ], а на другую половину выигрывать втрое, 1 / 2 класть в карман и на 1 / 2 выигрывать втрое. И так далее до безконеч[ности], т. е. до того, что мне нужно выиграть. Рассчитав таким образом не на один вечер, а навсегда, т. е. в том случае, ежели при конце игры остались положенные деньги не проигранные и положенная половина, или они не выиграны. Вот цифры начиная с 75 р. на 12 сеансов: 75 р., 112 р. 50 к., 168 р. 75 к., 253 р. 12 1 / 2 к.,. 379 р. 84 к., 569 р. 76 к., 854 р. 64 к., 1281 р. 96 к., 1922 р. 94 к., 2884 р. 41 1 / 2 к., 4326 р. 62 к., 6489 р. 92 к., итого 19319 р. 46 к., с вычетом последнего, без вычета же 25, 809 р. 37 к. — Метать выгоднѣе. Правила в откладывании теже, что общия правила игры. — Понтировать только на такой банк, в которому можешь выиграть вдвое больше того, что предположил проиграть. — <первый куш и первый маз равны. Каждый первый к[ушъ] <32-ой> 16 доле определенной суммы. Первый куш не изменяется до нового сеанса игры и гнется на пе до 4 карт, но после первой грани 13 карт или 1 / 12 и гнется до 6 к[артъ] или одной 1 / 16, и гнется до 4 к. или 1 / 4, и гнется до 3 к[артъ] или 1 / 2, и гнется до 2. Изменения эти делаются по виду гранейежели +2. но не прежде как выигрыш превосходить ее. Мазы увеличивать и уменьшать на столько 1 / 7 -ых, сколько будет дано или бито из 13-ти. В случае 13 / 13, 13 / 7, или 7и 9 седьмых для мазов назначать наименьший возможный куш. Мазы уничтожают запись кушей, но куши не уничтожают записи мазов. Куши отписываются только в случае своей записи, в своей грани, когда они превышают ее, ежели же в своей грани нет записи, то в предыдущей грани. Тоже в том случае, ежели превышает запись. Карта загнутая, переходя из грани в грань, получает еще новый к[ушъ]. Первый м[азъ] равен 1 / 16 определенной суммы. В случае + 7+1 он равен

выигрыша равной положенной суммы гнется, всегда увеличиваясь до 4, ежели нет записи.>

С утра написал письмо Колбасину, рапорт Конст[антинову] и Михальскому, потом поехал к Арсен[ьевымъ], к[оторые] звали. Странно, что В[алерiя] начинает мне нравиться, как женщина, тогда как прежде, как женщина именно, она была мне отвратительна. Но и то не всегда, а когда я настроюсь. Вчера я в первый раз заметил ее bras, к[оторые] прежде мне б[ыли] отвратительны.

Славно спал. Болезнь. Все либералы. Ничего не делают для просвещения. Целый день ничего. Француженки. Boulanger толстый, неприличие.

Уехал С[ережа]. Приехал Ник[олинька]. Его взгляд на библию. Знакомство с Адлером и Ландауером. Милый самоучка. —

Проснулся, а тут уже Сухотин. Что за жалкое и ничтожное существо. Особенно поразительно, п[отому] ч[то] внешне даровитое. Купались, ходили все за грибами. Большой обед. Не помню вечера. Всё праздно. Есть пищу и не выставлять работу, получать знания и не передавать — это онанизм настоящий. Всё чаще и чаще будешь выпускать, и всё гаже будешь себе и другим. Я онанист всяческий. Надо не быть.

Встал в 8-м, ходил купаться, писал до завтрака К[рейцерову] С[онату], теперь сон клонит, хочется работать хорошо. Ходил за грибами. Какая-то тихая радость. Так хорошо. Чувство счастия. Только немного чего-то недостает. Вечером играю в шахматы с Таней. Ночь всю плохо спал, видел во сне, чувствовал, думал во сне о том, что надо соблюсти любовность к людям: Всё разные положения видел во сне, в к[оторых] отступал от любовности и поправлял себя. Это очень радостно: значит я это точно чувствую и начинаю вводить в жизнь. Так я и жил.

Встал поздно. Ходил купаться с Пастуховым. Поправил перевод Гарисона и Балу и написал краткое предисловие, так, чтобы в таком виде можно б[ыло] передать людям. Ходил к Файнерман два раза. Она хорошая, но узкая. Вечером дремал, говорил с Таней сестрой и читал Тихона. Приехал Ал[ександр] Мих[айлович] тяжелый. Заливает, и я слабею. Молюсь всё радостно. Письмо от Чертк[ова]. Вечером отвечал и написал Руг[ину] и Жиркевичу. Приехала Маша больная.

Есть на свете такие существа, которые живут все от произведений земли, но для того, чтобы им было как можно труднее кормиться, они землю свою разделили так, что пользоваться ею могут только те, кто не работает на ней, те же, кто работают, не могут пользоваться ею и страдают и мрут поколения за поколениями от невозможности кормиться с земли. Кроме того, существа эти избирают по одному семейству или по нескольким из многих и отказываются от своей воли и разума ради рабского повиновения всему тому, что захотят делать над ними эти избранные. Избранные же бывают самые злые и глупые из всех. Но существа, избравшие и покоряющиеся, всячески восхваляют их. Существа эти говорят на разных языках, непонятных друг другу. Но вместо того, чтобы стараться уничтожить эту причину недоразумений и раздоров, они еще разделяют сами себя, независимо от различия языка, еще на разные соединения, называемые государствами, и из-за этих соединений убивают тысячи и тысячи себе подобных и разоряют друг друга. Для того, чтобы они могли удобнее разорять и убивать друг друга, существа эти надевают особенные, одинаковые, большей частью пестрые одежды, придумывают средства убивания друг друга и обучают повинующихся многих одному наилучшим способам убийства.

При этом существа эти для объяснения своей жизни, смысла и назначения ее, уверяют себя и друг друга, что есть такое же, как они, существо, но только одаренное теми свойствами, которые они желали бы иметь, могущее поэтому делать всякого рода глупости и гадости, и придумывают разные, самые ненужные никому средства, как угождать этому воображаемому существу, и тратят на это угождение огромные доли своих трудов, хотя трудов этих не достает большей частью для прокормления самих себя. Для того, чтобы эта выдумка не перестала обманывать детей, родители старательно обучают своих детей всем выдумкам об этом существе, называемом Богом, о том, как он сотворил мир, как он сделался человеком, как потом дал есть людям свое тело и потом улетел на небо, которого они знают, что нет никакого, и тому подобное. И не только от своих детей требуют, чтобы они повторяли всё это, но требуют того же от других людей и убивали и убивают за несогласие с этим сотни тысяч себе подобных.

Но мало того, что они все делают все эти гадости и глупости и страдают от них и знают, что страдают именно от этих гадостей и глупостей, они не только продолжают их делать, но избирают из себя людей, которые обязаны придумывать такие рассуждения, по которым бы выходило, что все эти глупости и гадости необходимо нужно делать, нельзя не делать. Все эти рассуждения, самые запутанные и никому непонятные, менее всего тем, кто их придумывают, называются у них наукой. И все эти оправдания гадостей и глупостей и разные ни на что не нужные умствования считаются самым важным делом, и этим умствованиям обучают всех детей, и все родители и сами юноши за великую честь почтут учиться этой науке.

Разводятся же эти существа таким грязным, отвратительным, уродливым поступком, что сами же стыдятся этого поступка и не только не совершают его при других, но всегда тайно. — Притом последствия этого поступка — рождение новых таких же существ — не только мучительно для того рода существ, из утробы к[отор]ого выходят новые, беспомощные в начале своей жизни существа, но и в высшей степени затруднительны для тех, кто производит их, и они тяготятся ими. Кроме того, неперестающее размножение этих существ угрожает бедствиями голода для всех, так как распложение их идет быстрее, чем люди могут успеть приготовлять для всех пищу. Существа эти знают всё это, говорят про это и, несмотря на это, не только совершают в ущерб своей выгоды, здоровья, общих соображений, всегда, когда только могут, этот отвратительный поступок, но еще и всячески возвеличивают его. Одни восхваляют его в несвязных, запутанных словах, называемых поэзией, другие не только восхваляют, но благословляют этот мерзкий поступок во имя того выдуманного существа, к[оторое] они называют Богом.

Не буду говорить о тех миллионах глупостей и гадостей, которые делаются этими существами: как они отравляют себя ядом, считая это удовольствием; как собираются в самые зараженные ими же самими места в огромном количестве в среде незанятых огромных пространств земли, строят в одной местности дома в 30 этажей; или как, не заботясь о том, как бы им всем лучше передвигаться, заботятся о том, чтобы только некоторые могли ездить, летать как можно скорее; или как набирают слова так, чтобы концы были одни и те же, и, составив вместе, как потом восхищаются этим набором слов, называя это поэзией; или как набирают другие слова без окончаний, но такие же глупые и непонятные, называют их законами и из-за этих слов всячески мучают, запирают в тюрьмы и убивают по этим законам друг друга. Да всего не перечтешь. Удивительнее же всего при этом то, что существа эти не только не образумливаются, не употребляют свой разум на то, чтобы понять, что глупо и дурно, а напротив, на то, чтобы оправдывать все свои глупости и гадости. И мало того, что не хотят сами видеть мучающих их глупостей и гадостей, не позволяют никому среди себя указывать на то, как не надо делать то, что они делают, и как можно и должно делать совсем другое и не мучиться так. Стоит только появиться такому, пользующемуся своим разумом существу между ними, и все остальные приходят в гнев, негодование, ужас и где и как попало ругают, бьют такое существо и или вешают на виселице, или на кресте, или сжигают, или расстреливают. И что всего страннее, это то, что когда они повесят, убьют это разумное, среди безумных, существо, и оно уже не мешает им, они начинают понемногу забывать то, что говорило это разумное существо, начинают придумывать за него то, что будто бы оно говорило, но чего никогда не говорило, и когда всё то, что говорено этим разумным существом, основательно забыто и исковеркано, те самые существа, которые прежде ненавидели и замучили это, одно из многих, разумное существо, начинают возвеличивать замученного и убитого, даже иногда, думая сделать этим великую честь этому существу, признают его равным тому воображаемому злому и нелепому Богу, которого они почитают.

Удивительные эти существа. Существа эти называются людьми.

1) Всё зло оттого, что люди, извращая мысль, заставляют ее служить своей выгоде.

2) Никакие восстания, бунты, союзы не сделают одной тысячной того, что может сделать воздержание хотя бы от двух дел — потребления водки и поступления в войск[о].

3) Ты говоришь человеку ясное, простое, казалось бы, нужное и обязательное для каждого человека, он ждет только, скоро ли ты кончишь. А когда ты кончил, отвечает хитроумными рассуждениями, очень искусственно связанными с вопросом. Ты удивляешься, что это такое. Человек, интересующийся всякими знаниями и способный понимать, человек, знающий математику, прекрасно решающий шахматные задачи — и вдруг такое непонимание. Отчего это? А оттого, что он чует, что твоя мысль, признавая неправильным его положение, разрушает то положение, которым он дорожит больше, чем правдивостью мысли. И от этого он не понимает, не хочет понять то, что ты говоришь.

В этом одном объяснение всех царствующих нелепых, называемых науками, рассуждений. Всё от того, что люди все разделяются на два рода: для одних мысль управляет жизнью, для других — наоборот. В этом ключ к объяснению безумия мира.

Все тоже нездоровье — печень и нет умствен[ной] деятельности. Дома спокойно. Приехала Зося. Ездил с Душаном, Сережа тут был. Слава Б[огу], все было преувеличено. Да, у меня нет уж дневника, откровенного, простого дневника. Надо завести.