29 июля

Р[ожеръ] был, не начинает лечения. Остаюсь здесь до четверга. Все тоже самое. — Хорошо. —

Ничего не делаю, а читаю глуп[ый] роман. Был утром на галлерее. 2 р[аза] купался, б[ылъ] у Мермета.

Исправление мое идет прекрасно. Я чувствую, как отношения мои становятся приятны и легки с людьми всякого рода, с тех пор как я решился быть скромным и убедился в том, что казаться всегда величественным и непогрешным вовсе не есть необходимость. Я очень весел. И дай Бог, как мне кажется, — чтобы веселье это происходило от самого меня; от желаний всем быть приятным, скромности, необидчивости и внимательности за вспышками. — Тогда бы я всегда был весел и почти всегда счастлив. Утром решил было сидеть дома, позаниматься, но дело не пошло и не утерпел вечером, чтобы не пойдти пошляться.

Идя от ужина, мы с Тишк[евичемъ] остановились у бардели и нас накрыл Крыжановский, что, признаюсь, было мне не совсем приятно. Упрекаю себя за бесхарактерность, что не высидел дома, и зa праздность целого дня. Это главный пункт. (2)

Так глупо провести два дня, как я, это ужасно. Играть одному в штос! Читал свою статью в журнал[ѣ] de Francfort Л[ѣнь] 2. —

Целый день дома дождь. Писал утро Юн[ость], дописал гл[аву] Исп[овѣдь]. Была Mlle V[ergani] и Н[адежда] Н[иколаевна]. Мне было весело. Можно бы было поработать больше. Услал Николая за машиной. После ужина разговорился с Машей о литературе и болтал с большим удовольствием.

Здоров, легок. — Не помню что. В карты играли. Мордв[инова] отвратительная, лицемерная либералка. Вечер долго сидели, болтали — Аничк[овы], Морд[виновы] и Пущин. Старик надоел болтовней. —

10 Августа. Знакомство с Фрöбелем. Либеральный болтун. Ауербахи 3-го уехали, и накануне мы плавно болтали о литературе. Я предлагал ему аренду. Получил письмо из дома. Неприятно перенесло меня во все дрязги хозяйства.

Всё Лазарев давил. Он приехал утром. Мы шли гулять, встретили Урусова. Обедали все, вечером еще Серб. Мне понравился.

Первое впечатление — малыши голые шалили что-то. Потом их сборы на пикник — жрать в новом месте. Еще вчера вечером, когда меня раздражили толки о приготовлениях к этому и Ламбер, облокотившийся, и нынче, я держался и помнил, как вчера во сне, так нынче на яву, первую важность любовности.

Ходил купаться. Писал Кр[ейцерову] Сон[ату] порядочно. После обеда пошел косить с Осипом. Милая М[аша] вызвала своей работой. Вечер в шахматы. Всеобщее доброе расположение духа нас, и князя, и Сони. [Вымарано одно слово.]

Встал поздно. Давно не б[ыл] так физически здоров. Ходил с Голцапф[елем]. Он говорил про оскорбленье, про свое будущее. Иногда выгодно нравственно учить, хотя и опасно, docendo discimus. Я говорил ему о кресте на каждый день и о такой же чистоте позади — не помнить долгов других и вследствие того и своих. Главное помнить, что не дело какое-либо предстоит делать, совершать, а участвовать наиуспешнейшим, полезнейшим образом в деле божьем, к[оторого] совершение я не то что не увижу, но не могу видеть, участвовать, заботясь только о наилучшем участии. Это же и точит — совершенствует тебя духовно и совершенствуя дает и радость.

Придя домой, писал предисловие к непротивлению. И кончил кое-как. Хотелось бы написать заключение. — 3-й час.

Пошел ходить. Пришел к обеду. — Вечером поехал отвозить Пироговск[их] девочек, зашел к Ф[айнерман] проститься, дома А[лександр] М[ихайлович] обиделся на мое рассуждение о том, как родительская власть прежняя рухнула. Родители же держатся за формы власти и тем мешают установлению новой формы. Ему это было упреком при Вере. Но поразительно, как он, могущий судить там, где дело не касается личности, теряет всякий смысл, когда надо выгородить свою правоту. Это поразительно. —

Думать вполне правильно можно только, когда живешь хорошо, а то сейчас покривится разум, чтоб скрыть, уменьшить свои грехи. Употребление разума дается любовью.

Вчера не писал. Третьего дня вечером много народа: Сергей, Раевский, Голденв[ейзер]. Неприятный спор с Сергеем. Разумеется, кругом виноват я. Говори[л] ему неприятности. Вчера почти не спал. Ночью написал в дневник представление о людях и их жизни. Делать ничего не делал. Началось опять мучительное возбуждение С[офьи] А[ндреевны]. Мне и тяжело и жалко ее; и слава Богу, удалось успокоить. Приехала Машенька, очень приятно. Нынче ничего не дел[ал]. Шведскую речь начал, но не пошло. Есть что записать, но некогда. Иду завтракать.

30 Ил.

Вчера ездил верхом в Колпну и к Черт[ковым]. Был в дурном духе — сердился даже на лошадь. Вечером Голденв[ейзер]. Разговор с С[офьей] А[ндреевной]. Как будто лучше. Записать о музыке.

В новой, господской музыке вошло в употребление украшение, состоящее в том, чтобы, перебив ритмическое выражение мелодии, делать антимелодические и антиритмические отступления, самые чуждые мелодии, и потом, чтобы rehausser прелесть мелодии, из этих отступлений возвратиться к мелодии. Со временем же стали в этих отступлениях полагать смысл музыки. —

Нынче оч[ень] хорошо спал, приехал корреспондент Спиро. Я дал ему сведения и закончил статью на конгресс. Гусев удивительно хорошо изложил О Науке. Прочел Бутурлину из дневника. Разговор с С[офьей] А[ндреевной], как всегда, невозможный. Теперь 2 часа, поеду верхом.

Поша приезжает, я рад. Все ничего не работаю. На душе не дурно. Хороший юноша Борисов был. Ездил с Душаном. Сыновья, оч[ень] тяжело. Написал Ч[ерткову] письмецо. Зося приятна своей худож[ественной], литературн[ой] чуткостью. Письма мало интересные. Винт вечером. И хороший разговор с Николаевым. Думал хорошо о том, как надо отучать себя от мысли о будущем и еще о том — не помню.

Начинаю новый дневник, настоящий дневник для одного себя. Нынче записать надо одно: то, что если подозрения некоторых друзей моих справедливы, то теперь начата попытка достичь цели лаской. Вот уже несколько дней она целует мне руку, чего прежде никогда не было, и нет сцен и отчаяния. Прости меня Бог и добрые люди, если я ошибаюсь. Мне же легко ошибаться в добрую, любовную сторону. Я совершенно искренно могу любить ее, чего не могу по отношении к Льву. Андрей просто один из тех, про к[отор]ыхъ трудно думать, что в них душа Божия (но она есть, помни). Буду стараться не раздражаться и стоять на своем, главное, молчанием.

Нельзя же лишить милионы людей, может быть, нужного им для души. Повторяю: «мож[етъ] б[ыть]». Но даже если есть только самая малая вероятность, ч[то] написанное мною нужно душам людей, то нельзя лишить их этой духовной пищи для того, чтобы Андр[ей] мог пить и развратничать и Лев мазать и... Ну да Б[огъ] с ними. Делай свое и не осуждай.. Утро.

День, как и прежние дни: нездоровится, но на душе меньше не доброго. Жду, что будет, а это то и дурно.

С[офья] А[ндреевна] совсем спокойна.