29 июля 1910 года

Поша приезжает, я рад. Все ничего не работаю. На душе не дурно. Хороший юноша Борисов был. Ездил с Душаном. Сыновья, оч[ень] тяжело. Написал Ч[ерткову] письмецо. Зося приятна своей худож[ественной], литературн[ой] чуткостью. Письма мало интересные. Винт вечером. И хороший разговор с Николаевым. Думал хорошо о том, как надо отучать себя от мысли о будущем и еще о том — не помню.

Начинаю новый дневник, настоящий дневник для одного себя. Нынче записать надо одно: то, что если подозрения некоторых друзей моих справедливы, то теперь начата попытка достичь цели лаской. Вот уже несколько дней она целует мне руку, чего прежде никогда не было, и нет сцен и отчаяния. Прости меня Бог и добрые люди, если я ошибаюсь. Мне же легко ошибаться в добрую, любовную сторону. Я совершенно искренно могу любить ее, чего не могу по отношении к Льву. Андрей просто один из тех, про к[отор]ыхъ трудно думать, что в них душа Божия (но она есть, помни). Буду стараться не раздражаться и стоять на своем, главное, молчанием.

Нельзя же лишить милионы людей, может быть, нужного им для души. Повторяю: «мож[етъ] б[ыть]». Но даже если есть только самая малая вероятность, ч[то] написанное мною нужно душам людей, то нельзя лишить их этой духовной пищи для того, чтобы Андр[ей] мог пить и развратничать и Лев мазать и... Ну да Б[огъ] с ними. Делай свое и не осуждай.. Утро.

День, как и прежние дни: нездоровится, но на душе меньше не доброго. Жду, что будет, а это то и дурно.

С[офья] А[ндреевна] совсем спокойна.