Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 14 сентября 1878

14-го сентября 1878 г. Петербург.

Тысячу раз благодарю Вас, безценный Лев Николаевич, за Ваше милое, милое письмо [Оно не известно.]. Оно так живо напомнило мне Вашу доброту ко мне, все черты расположения ко мне, которые я видел летом и от Вас, и от Графини, и от Татьяны Андреевны и от всех Ваших, что я стал уже разыскивать, достаточно ли я благодарен в душе за все это. И я вспомнил, что я не раз, как и теперь, испытывал приливы моей всегдашней и великой нежности к Вам, и что часто досадовал на неуменье и дурное настроение духа, по которому не удавалось ее выразить. Но прошу Вас, никогда не забывайте, что она есть во мне, что это отрада моей жизни.

А какую цену, какое значение имеет моя жизнь? Этот вопрос я часто задавал себе, и чувствовал, что, так как я ей даю очень малое значение, то и выражения, подобные предъидущему, теряют свою силу. Я, [наша] моя жизнь, мое счастие — вот для всякого человека последняя точка опоры, мерило всего остального, цветное, вкусовое начало. Представьте, что у меня это начало очень слабо, и потому не только я не способен к деятельности, борьбе, же faire valoir и т. п., но и не могу видеть в своей жизни ничего важного.

Мне трудно говорить об этом предмете, и вот почему я не могу писать автобиографии. Еаким тоном ее писать? Кажется я бы всего сильнее выразил чувство отвращения.

И с отвращением читая жизнь свою,

Я трепещу и проклинаю.

Я не люблю жизни так, как ее любит Майков [Поэт Аполлон Николаевич Майков.], и не люблю самого себя так, как Достоевский; как же я стану писать? Я стараюсь уйти от себя и от жизни; как же я стану с этим возиться? Разсказывать просто, не судя, с тем, чтобы другие судили, я не хочу и не могу; я непременно буду и хочу сам судить, и мне недостает для этого спокойствия. Всего охотнее я бы стал ругать самого себя, как я внутренно это делаю. Но для Вас я готов бы это написать, а для других — не вижу цели, нахожу скорее вредным, чем полезным.

Но будет пока об этом трудном предмете. Мои философския занятия пошли очень успешно. Я с жадностию читал одного математика, Гамильтона, и (ободренный не мало Вами) думаю прежде всего писать о времени и пространстве.

По поводу Ваших замечаний о Кавелине приведу Вам место из Цицерона, которое стоит эпиграфом к Логике Гегеля. Оно попалось мне на глаза и поразило, как неслыханная новость.— Est enim philosophia paucis contenta judicibus, multitudinem consulte ipsa fugiens, eique suspecta et invisa. Что за язык! Так можно писать только по латыни, а по русски разве Пушкин перевел бы как следует.— "Ибо философия довольствуется лишь немногими судьями, сама намеренно избегая толпы, для которой даже подозрительна и ненавистна". В наигь век всякой популяризации мы это совершенно забыли; мы без конца наплодили разных межеумочных писаний, которые толпе приятны и любезны. Но Цицерон прав: истинная философия имеет лишь немногих судей и поклонников. Если он так смотрел на свои философския занятия, то мне и подавно не нужно мечтать о популярности. Прибавлю еще, что мне забавно, когда Кавелин говорит о науке. Ведь он, как Стасов и другие подобные, ничего не знает, и потому ему даже неизвестно, что такое значит знать. Мне даже обидно, когда он указывает мне на науку, которую я будто-бы упустил из виду.

Тургенева мне жаль. Парижский склад понятий, по моим соображениям, по разным чертам, которые попадаются у Ренана, Тэна, Флобера,— нечто ужасное, какое-то отрицание настоящей духовной жизни человека. Тургенев, при его податливости не мог уйти от этого влияния [Летом 1878 г. Тургенев был в России и посетил Толстого в Ясной Поляне. "Тургенев на обратном пути был у нас... Он все такой же, и мы знаем ту степень сближения, которая между нами возможна" — писал Толстой Фету 5-го сентября 1878 г. (Письма Л. Н. Толстого, т. I, стр. 129). Описанию свидания двух великих писателей в книге И. И. Бирюкова о Толстом посвящена целая глаза в т. II-м (XIII-я): "Примирение Тургенева с Толстым" (стр. 270–281).].

Ваше письмо, кроме всего другого, порадовало меня Вашим бодрым настроением. Вот чего желаю Вам постоянно и от всей души! Я сам могу похвалиться, что после первого уныния, которое всегда бывает по приезде в Петербург, очень ободрился. Вот три или четыре дня, как мне очень нездоровится по вечерам (отчего я и запоздал письмом); но духом я спокоен и чувствую, что дело идет хорошо. Все время сижу дома, не волнуюсь, не раздражаюсь. Казенной работы никакой нет. Георгиевский [См. выше.] до половины ноября уехал за границу. Мысль оставить Комитет [Т. е. Ученый Комитет Министерства Народного Просвещения членом коего был Страхов.] не находит одобрения у сведущих людей; но я ее не оставил совершенно.

Ну, будет об себе! Я навел справки о житиях святых; Бычков [Академик Афанасий федорович Бычков.] указал мне четыре издания, как самые главные: 1) Минеи, издаваемые Арх. Комм. 2) Минеи Дмитрия Ростовского, которые чем старше, тем лучше, пот. что очищаются при новых изданиях 3) Жития святых российской церкви А. Н. Муравьева, 12 томов 4) Макария история русской церкви.

Обнимаю Вас, безценный Лев Николаевич, и прошу помнить.

Всей душой Вашего Н. Страхова.

1878 14 Сент. Спб.