Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 28 сентября 1878

28-го сентября 1878 г. Петербург.

Давно, давно уже пора писать к Вам, безценный Лев Николаевич. И опять приходится мне доказывать, какое Вы для меня спасение и как мало людей, способных ж философии. Дней пять назад я получил письмо от Н. Я. Данилевского [О нем см. выше.]. Он очень прилежно изучил мою психологию [Т. е. книгу "Об основных началах психологии".] и вот что пишет:

"Все ваши доказательства достаточны против материализма, но достаточны ли они и против скептицизма? То, что Вы говорите о сознании, не относится ли вполне к ощущению и нельзя ли сознание определить: постоянное ощущение самого себя? Оно во всяком случае есть первоначальный психический факт, свидетельствующий о чем-то совершенно отличном от всего объективного, факт первичный и ничем уже необъяснимый. Ио я думаю, что Вы это так и понимаете. Я не знаю, зачем понадобилось Миллю, для признания, что мы стоим лицом к лицу с чем-то окончательно неизъяснимым, допущение невозможного парадокса, что нечто, составляющее по предположению лишь ряд чувствований, может знать о себе, как о ряде. Мне кажется, что всякое единичное ощущение, хотя бы совершенно отдельное, без всего предшествующего и последующего, т. е., без воспоминаний и ожиданий уже свидетельствует об этом окончательно-неизъяснимом, окончатедьно-выходящем из той области, которую разумным образом мы можем отнести в миру материальному, или объективному".

Опускаю другия разсуждения. Ио вы видите, что понятие сознания для этого умнейшего человека совершенно недоступно. Это очень странно, и я даже этого не ожидал. Впереди он пишет, что научился из моей статьи понимать Cogito ergo sum. Ио для Стасова и это непонятно. И вот источник безконечных разногласий между людьми, источник философских школ и разных исторических событий; вот вам и Дарвин, материализм, спиритизм, четвертое измерение, и Соловьев, и Гартман, и т. д.

Отсюда следует, что нужно писать, и что грешно не писать, когда столько свободного времени. У меня почти- нет казенной работы. Ио когда подумаю о слабости своих сил и о том, что нужно бы сделать, для того, чтобы писать основательно и как власть имеющий — я падаю духом и думаю лишь о том, как бы кончить жить с ясным и спокойным духом, не волнуясь ни самолюбием, ни всякою другою мелочностию.

Приехал сюда Аверкиев [О нем см. выше.] и читал у меня свою драму Смерть Мессалины [Напечатана в т. III "Драм" Аверкиева, Спб. 1896.]. Очень интересно и очень слабо, как этого и следовало ожидать. Язык и стих прекрасные, хотя конечно чужие.

Он разсказывал, что самодурство Каткова [Издатель "Московских Ведомостей" и "Русского Вестника".] все растет и что близкие люди часто не знают, как им быть. Дочь выдавал за кн. Шаховского с большим торжеством [Старшая дочь Михаила Никифоровича Каткова от брака его с княжною Софией Петровной Шаликовой — Варвара Михайловна — вышла замуж за князя Льва Владимировича Шаховского.].

Из здешних слухов интересно учреждение комиссии, разсматривающей причины, препятствующия положить предел распространению социализма (таково оффициальное заглавие, и то неполное). Причину находят в образовании умственного пролетариата и в дурном направлении профессоров. Поэтому предлагаются меры — не допускать сколь возможно бедных людей в высшия учебные заведения. Странно, что не видят, как подобная мера будет только размножать и озлоблять этот пролетариат. С нашими юношами поступают не по отечески; их то и дело выгоняют, предоставляя их собственным силам и не указывая им места и занятия. Если бы нужно было нарочно образовать умственный пролетариат, то нельзя придумать лучше того порядка, который у нас заведен.

Университеты вероятно будут преобразованы, но прежде еще будут установлены государственные экзамены, и тогда уже, как необходимое следствие явится реформа университетов.

Заходил в Библиотеку молодой Шидловский и разсказывал, что был у Вас и видел Тургенева, который привел его в удивительный восторг своим изяществом и речами [Отзыв Толстого о Тургеневе по поводу его посещения Ясной Поляны приведен нами выше.]. От Полонского [Якова Петровича, поэта.] я узнал, что Фет писал к Тургеневу, но что Тургенев не успел к нему заехать.

Все это меня немножко раздражает. Нужно будет еще распросить хорошенько Полонского; мне любопытно, неужели ничего не вышло, кроме (вероятно) польщенного самолюбия?

"Когда тебе станет грустно", пишет Марк Аврелий, "вспомни хороших людей, которых знаешь, и живо представь себе их достоинства; это тебя утешит". Так я иногда вспоминаю Вас, несравненный Лев Николаевич. Нынешнее лето, вообще для меня неудачное, принесло мне однако важные результаты: я вполне понял красоту Ясной Поляны, и для меня яснее стали некоторые Ваши черты, чудесные, подтвердившия и усилившия мое сердечное уважение к Вам. Одно дурно: на меня все еще иногда нападает страх, что Вы меня, гадкого, как-нибудь разлюбите.

Но я, как Вам и обещал когда-то, так и твердо надеюсь сохранить навсегда такое прекрасное, чистое чувство, как моя любовь к вам.

Сегодня чудесный осенний день. Что-то делается в Ясной Поляне?

Желаю всем быть здоровыми.

Всей душою Ваш Н. Страхов.

1878 г. 28 Сент. Спб.