Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 17 июля 1888

17-го июля 1888 г. Петербург.

От всего сердца благодарю Вас, безценный Лев Николаевич, за Ваше письмо [Оно не известно.], очень коротенькое и писанное настоящим почерком сельского рабочего, но очень многосодержательное. Когда я писал в своей статье о народности [См. предыдущее письмо.], то постоянно думал об Вас и заранее знал, что Вы не будете со мною согласны. Однако, если посмотрите, то увидите: что я нигде не перешел границы и что я держусь в тех пределах, где совершенно безопасен от нападений Соловьева [В возражение на статью которого о "России и Европе" и "Борьбе с Западом" и написал Страхов свою статью "Наша культура и всемирное единство".], а мне думается, и от Ваших. Что меня возмущаю у Соловьева — это то, что он не взял вопроса в полноте (а для этого не было лучшего случая, как книга Данилевского), что он вовсе и не подумал о значении народности в жизни людей. Для меня самого было бы радостно уяснить себе это дело, и я заранее указывал ему (в письме), что это должно быть его главною темою. А он стал на ту точку зрения, с которой можно точно также сильно возстать и против семьи, против уважения в отцу и матери, против любви к жене и детям. Разумеется, все это — ограничение; разумеется, есть требования, которые стоят выше всего этого. Но помните слова Христа: "вы говорите: если кто скажет отцу и матери: дар Богу то, чем бы ты от меня пользовался, тот может и не почтить отца своего, или мать свою". Мат. 15, 5. Этот упрек книжникам и фарисеям вполне применяется к Соловьеву. Он ссылается на свои обязанности к Богу, а потому и разрешает себе не соблюдать никаких обязанностей к Данилевскому или ко мне.

Великий это вопрос. Во всем нужно служить Богу; нужно служить ему и служа родине, и любя свою семью, и возставая против тех, кто не согласен с нами в мыслях. Но как же это сделать? Как провести одно начало во все свои дела и отношения? Вы правы: тут один путь — любовь, чистое сердце. Но это — практическое разрешение вопроса, а не теоретическое.

Статья моя почти не имела никакого успеха. В печати о ней не говорили [За то в No 26-м "Нивы" за этот год появился портрет Страхова с биографией его, написанной Д. М-овым.]. Несколько человек, особенно мне дорогих, были чрезвычайно довольны. Вижу, что и Вы нашли наказание Соловьева и справедливым и вполне удачным; благодарю Вас от души. Но большинство нашло статью незанимательною; в ней не говорится ни о католицизме, ни о будущности России, ни о политических вопросах. В смысле агитации Соловьев вполне успел сделать свое дело.

Благодарю Вас за приглашение в Ясную. Усердно кланяюсь всем, кто там обо мне помнит и желает меня видеть. Но я попал в положение, из которого мне трудно выбраться. Вокруг меня все обстоит превосходно: тихо, светло, просторно, чисто, и — гибель прекрасных книг. Сам я здоров, и бодр и затеял на свободе большую работу. Лето стоит прохладное, так что в городе нет никакой духоты. Спрашивается, что же я должен делать? Конечно работать и работать. Не придумаешь никакого повода, никакой причины, чтобы ехать; меня будут сопровождать угрызения совести. Поэтому я до сих пор остаюсь на месте, не смотря на пустоту города и на то, что иногда по два по три дни никого не вижу, кроме Катерины, обладающей всеми добродетелями и всяким усердием и благочестием, так что мне всегда приятно ее видеть, но почти столь же молчаливой и мало для меня занимательной, как моя мебель.

В Ясную мне очень хотелось бы, Александр Михайлович [Кузминский.], собирается в августе и может быть я не выдержу и приеду с ним.

Дай Бог Вам всего хорошего! Ясная Поляна, с тех пор, как ее знаю, полна и жизни и мысли. Дай Бог, чтобы так было и долго-долго!

Всей душой Вам преданный Н. Страхов.

1888. 17 июля. Спб.

PS. Недавно я сделал открытие, которое немножко меня огорчило. В одной из своих книг Le nouveau spiritualisme par Vaclierot я вдруг нашел всю ту философскую глубину, которою так пленил меня Пажес [См. выше.]. Там есть глаза, содержащая те самые мысли, имена и выражения, которые я от него слышал. Он затвердил их с большою точностью. Но потом я вспомнил, как он отзывался об Вас, как разсказывал свое свидание с Вами, как тонко и с любовью говорил о Ваших мыслях, и я снова убедился, что он умный и хороший человек. Однако, нужно быть осторожным. Они, западные, всегда с умом и вкусом украшают себя чужими мыслями и познаниями, тогда как мы часто откровенно выступаем во всей своей дикости.