Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 25 декабря 1880

1880 г. 25 дек. Спб.

С праздником, безценный Лев Николаевич! Сегодня празднуется рождение Того, учение которого Вы истолковываете. Я все колебался, проситься или не проситься к вам на эти праздники, колебался потому, что шаталось мое здоровье, да и шатается до сих пор. Прийдется остаться дома. Но хоть мне и грустно смотреть на себя как на хворого старика, болезнь эта явно мне на пользу: я смирнее и спокойнее, так спокойнее, как давно себя не помню. Болезнь — великое дело. Теперь умирает на моих глазах одна дама, Шестакова [См. выше, в письме от 14-го сентября 1879 г.], вдова моего покойного приятеля. При первых посещениях я пришел в ужас: шестидесятилетняя старуха вела себя избалованною десятилетнею девочкой, капризничала, злилась, вооружала против себя самых добрых людей. И так-то прийдется умирать! И человек к концу жизни может сделаться гаже и гаже, хуже, чем был всю жизнь! Тут меня поразило то отсутствие всяких серьезных мыслей, в котором мы живем. Она как будто никогда не слыхала, что нужно терпеть, прощать, любить. Но болезнь взяла наконец свое: в последния посещения я заметил, что она смягчилась, невольно стала кроткою и спокойною. Вот где на месте был бы проповедник: в сущности мы живем и умираем язычниками, а не христианами.

С Афанасием Афанасьевичем [Шеншиным-Фетом.] у нас идут постоянные споры, которые впрочем затевает и поддерживает он, а нея. Ему нужно поставить в честь, что он так горячо занят этим вопросом, вопросом спасения; он чувствует, что дело важное и что нужно, необходимо добиться решения. Но принимается за дело он пока очень дурно: он упирается, горячится и ораторствует а priori, вместо того, чтобы добиваться понимания в чем дело.

Тут наконец и в разговорах, и в печати толкуют об Ваших занятиях. Суворин выразился с приличною терпимостию; но общий приговор один: жаль, что Вы не пишете романов, а занимаетесь делом отжившим, похороненным, исчерпанным и никому не нужным и не интересным. Право, мы одичали. Я недавно читал Евангелие с толкованиями Lamennais, изданное перед революцией 1848. Эти толкования очень слабы и явно говорят так: я не стану толковать об глупостях в роде возрождения, а укажу только, что любовь требует уравнения прав и имуществ, что тогда уничтожатся бедствия и на земле настанет процветание, какого еще не бывало. И это говорит духовное лицо, глубоко религиозный человек! А Фет меня уверяет, что все знают смысл, который Вы нашли.

Скажите Афанасию Афанасьевичу (он будет у Вас), что я напишу ему в Москву, что Шопенгауэр пошел очень хорошо, что я объявил о нем в трех газетах. Надеюсь Фет привезет. мне много известий об Вас и об Ваших. Предполагаю, что все благополучно, а наверное знать еще лучше.

Я все в попыхах. Фет прислал своего Фауста, из типографии сыплются корректуры Ланге, История Материализма [Перевод Страхова: Фридрих-Альберт Ланге. "История материализма и критика его значения в настоящее время", С.-Пб. 1881–1883, 2 т., изд. Л. ф. Пантелеева.], а потом еще и еще разные разности. Моя несчастная статья никак не подвигается. Но в уме моем она становится все серьезнее и серьезнее.

Был у меня Вячеслав Андреевич и очень жаловался на Университет, на холодный, враждебный дух, который там царствует. На праздниках побываю у Любовь Александровны [Берс, тещи Толстого.]. Пока, простите. От души желаю Вам всего, всего, что хорошо в Вашем смысле. Графине усердное почтение. Сережу хочу просить, не вызовется ли он написать мне иногда несколько строк вместо Вас? И всем кланяюсь, а перед Василием Ивановичем [Алексеев, учитель графа Сергея Львовича Толстого. См. выше.] каюсь, что не прочел ему своей статьи, когда можно было. После уж догадался.

Ваш всею душою Н. Страхов.