9 октября

Встал и писал довольно легко и хорошо 1 / 2 листа, немного ленился, ходил, убил 2 ф[азановъ]. Желудок мой совершенно расстроен. Это лучшее средство приучить себя к воздержанию. Написал письмо Вал[ерьяну] и Н[овому] Управляющему]. —

В дороге.

Ездил, затравил 7.

С 28 Мая и по нынешний день я был в деревне. Беспорядочен, желчен, скучлив, безнадежен и ленив. Занимался хозяйством, но дурно и мало. А[ксинью] продолжаю видать исключительно. М[аша] переехала от меня в свой дом, я с ней чуть не поссорился совсем. Я ударил два раза человека в это лето. 6 августа я ездил в Москву и стал мечтать о ботанике. Разумеется, мечта, ребячество. Был у Львовых; и как вспомню этот визит — вою. Я решил было, что это последняя попытка женитьбы; но и то ребячество. — Потом начался отъезд. Раевской Иван, Цингер, Голубков, Елагин, Кобылин. — И. А. Раевского, несчастье при Горбатове и Глебов (гувернантки), Черкасской, галлерея, лисица, девочка. Потом один домой, потом Горячкино, Пирогово, Сергиевское. Борисов, Фет, Дьяков, Сухотин (дрянь), Тургенев (дрянь). Несчастье Борисова. Барон, Исленьев. — И вот я дома и почему-то спокоен и уверен в своих планах тихого морального совершенствованья. Что Бог даст.

Нынче надо осмотреть хозяйство, решить судьбу упр[авляющего], написать письма и заняться роман[ом] вечерком. —

У нее. Писал От[ъезжее] П[оле]. Выходит неожиданно.

Встал рано, постыдно шипел на Фомича и говор[ил] ему неприятности. Много поправил, неясно. Теперь часа 3. Пойду ходить, пилить. Письмо от О[льги] Спенгл[ер]. Я рад письму, но жалко ее мать. Письмо хорошее. Нынче письмо от Золотар[ева] сомневающееся. Приехал учитель Новик[ов].

Пошел попилил с Р[ахмановым] и Д[анилой], потом шил и читали Облом[ова]. Хорош идеал его.

— Всё не ем ничего крепкого и слаб.

Болезнь и вероятно скорая смерть государя очень трогает меня. Очень жалко. Утром пришел Рудаков. Я стал работать, но уперся перед соблазнами. Подразделение и самое определение произвольны и нет точности. Обдумывал, но ни на что не решился. Ездил в Деменку, возил бандаж старику. Окунулся в нищету деревни. Как дурно, что давно уже не вступаю в нее. Жалеешь своего времени, хочется всё сказать, что имею сказать, а сил нет. И если сближаться с деревней, то нет ровного настроения, к[оторое], кажется, нужно для работы. Я говорю, кажется, нужно, п[отому] ч[то] не уверен в том, что должно. Если бы работа в деревне, общение с народом шло ровно, естественно, без борьбы, а то, кроме чистой искусственности отношений, еще борьба в семье и — тяжело, не по силам.

Страхов очень приятен, он уехал в Москву. С[оня] нехороша, беспрестанно цепляет.

Сегодня, кажется, 9-е. Из книжечки записывать не[че]го. Был Сергее[нко], льстив нехорошо. Я два дня порядочно писал. Ездил на велосип[еде] в Тул[у] и слишком устал. Таня уехала в Москву. Мне тяжело б[ыло] с С[оней]. Но, разумеет[ся], я виноват. Читаю Еванг[елие] по-итальянски, написал письма Edwards’у и опять Шмиту. Осеннее приятное чувство. Ходил гулял и думал о двойственно[сти] Нехл[юдова]. Надо это яснее выразить. —

Здоровье продолжает быть хорошо. Было много посетителей, — кроме Дунаева с доч[ерью] и Ив. Ив. Бочкарева, все литературные: Веселитская (очень приятно), Тотомианц, молодой марксист, тоже приятный; вчера Поссе и Горьк[iй]. Эти менее приятны. Состояние духа среднее.

Сейчас был у М[арьи] А[лександровны] и ехал верхом, и так ясно почувствовал, что этот мир случайный, — один из многих, т. е. моя жизнь одна из многих. Не могу даже восстановить в себе веру в реальность этого мира, т. е. что этот мир (эта жизнь) один (одна), а вижу известное случайное положение себя в этом мире и таки[мъ], каким я есмь.

Все кончаю «Неужели это так надо?» Кажется, нынче окончательно и завтра пошлю.

Читаю мало. В эту минуту малое напряжение мысли.

За эти дни важно б[ыло] то, что я, не помню уж по какому случаю, кажется после внутреннего обвинения моих сыновей — я стал вспоминать все свои гадости. Я живо вспомнил все, или по крайней мере многое, и ужаснулся. На сколько жизнь других и сыновей лучше моей. Мне не гордиться надо и прошедшим, да и настоящим, а смириться, стыдиться, спрятаться — просить прощение у людей. Написал: у Бога, а потом вымарал. Перед Б[огомъ] я меньше виноват, чем перед людям[и]. Он сделал меня, допустил меня быть таким. Утешение только в том, что я не б[ылъ] зол никогда; на совести два три поступка, к[оторые] и тогда мучали, а жесток я не был. Но все таки гадина я отвратительная. И как хорошо это знать и помнить. Сейчас становишься добрее к людям, а это — главное, одно нужно.

1) Старики теряют память всего недавнего. А память ведь есть то, чтò связывает совершающееся во времени в одно я. Значит это я здешнее закончено и начинается новое.

2) Литераторам, их трудам приписывается неподобающее им значение и важность, потому что в руках литераторов — пресс[а], устанавливающая обществ[енное] мнение. — Только этим можно объяснить эти странн[о] серьезные рассуждения критиков о значении героев поэм, романов... Тем же объясняется и преувеличенное значение, придаваемое искусству. Они все одной клики.

3) Если нашел вещь, и нет хозяина, если возьмешь траву, дерево с степи, к[оторую] ты считаешь ничьею, или из леса ничьего, — то ты не виноват. Также не виноват и землевладелец и владелец фабрики и получающий жалование чиновник, если он не знает, как приобретена земля, фабрика, как и с кого собираются подати; но коли он знает, что найденн[ой] вещи есть хозяин, что трава, деревья куплены другим — он вор, если берет. И такой же вор, если знал, как теперь должны знать все, как прiобрѣта[ется] земля, фабрика, подати, и пользуется тем, другим или третьим — он вор.

4) Страшный, не разрешимый вопрос: как могут люди умные, образованные — католики, православные — верить в нелепости церковной веры, может быть объяснен только гипнозом. В детском возрасте и потом в минуты подавленного состояния людям внушаются идеи, и они так крепко засаживаются, что люди потом не в силах освободиться от них. Читая прошлого года книги о гипнозе, я не нашел в них ответа на вопрос: как освобождаться от гипно[за]? Я думаю, что одно средство: нарушение связи с гипнотизатором, естественный образ жизни и главное подъем в область духовной самодеятельности.

Об этом надо подумать. Это ужасно важно.

Говорят: гипнотизатор[ы] подлежать суду за внушение поступков противозаконных. A внушение в детском, восприимчивом к гипнозу возрасте всех ужасов церковной веры не только не запрещается, но запрещается невнушение. Это ужасно.

5) Все яснее и яснее для меня становится, что чем меньше силы чувства и самобытной мысли, тем легче человек усваивает передаваемое. — В обучении есть тоже гипноз. В истеричном состоянии подражание усваивается удивительно. И истеричные, не имея никаких других мыслей и чувств кроме тех, кот[орыми] они охвачены в данную минуту — действуют очень сильно на других, тоже гипнотизируют. Они, как намагниченное железо, дѣлают[ся] магнитом.

Все писал с большим усилием, ленью.

10 Ок. 1900. Я. П Е. б. ж.

Вчера б[ыл] Челышев. Соединение ума, тщеславия, актерства, и мужицко[го] здравого смысла, и самобытности, и подчинения.

Не умею описать, но оч[ень] интересный. Много говори[л]. Его мысль о влиянии на Европу регулированием вывоза и вместе передачи крестьянам тех торговых выгод, к[оторые] теперь в руках купцов — оч[ень] умна. Она груба, антирелигиозна, патриотична, но может связаться с Ед[иным] налогом. Я дал ему письмо к Николаеву.

Нынче здоровье лучше, но все то же желчно мрачное настроение. —

Написал письмо Картушину и поправил Разговор. Ездил верхом. Спал перед обедом и иду к обеду. Несмотря на мрачность, держусь. То забываю, то запоминаю при общении с людьми сказать себе: «Помоги мне быть с Тобою или Тобою», — и помогает.

Здоровье лучше. Ходил и хорошо поутру думал, а именно:

1) Тело? Зачем тело? Зачем пространс[тво], время, причинность? Но ведь вопрос: зачем? есть вопрос причинности. И тайна, зачем тело, остается тайной.

2) Спрашивать надо: не зачем я живу, а что мне делать.

Дальше не буду выписывать. Ничего не писал, кроме пустого письма. На душе хорошо, значительно, религиозно и от того хорошо. Читал Николаева — хуже. Ездил с Душаном. Написал Гале письмецо. Вечер тихо, спокойно, читал о Социализме и тюрьмах в Р[усскомъ] Б[огатствѣ]. Ложусь спать.

Она спокойна, но затевает говорить о себе. Читал истерию. Все виноваты, кроме неё. Не поехал к Ч[ертковымъ] и не поеду. Спокойствие дороже всего. На душе строго, серьезно.