Дневник Льва Толстого, 9 октября 1900

Здоровье продолжает быть хорошо. Было много посетителей, — кроме Дунаева с доч[ерью] и Ив. Ив. Бочкарева, все литературные: Веселитская (очень приятно), Тотомианц, молодой марксист, тоже приятный; вчера Поссе и Горьк[iй]. Эти менее приятны. Состояние духа среднее.

Сейчас был у М[арьи] А[лександровны] и ехал верхом, и так ясно почувствовал, что этот мир случайный, — один из многих, т. е. моя жизнь одна из многих. Не могу даже восстановить в себе веру в реальность этого мира, т. е. что этот мир (эта жизнь) один (одна), а вижу известное случайное положение себя в этом мире и таки[мъ], каким я есмь.

Все кончаю «Неужели это так надо?» Кажется, нынче окончательно и завтра пошлю.

Читаю мало. В эту минуту малое напряжение мысли.

За эти дни важно б[ыло] то, что я, не помню уж по какому случаю, кажется после внутреннего обвинения моих сыновей — я стал вспоминать все свои гадости. Я живо вспомнил все, или по крайней мере многое, и ужаснулся. На сколько жизнь других и сыновей лучше моей. Мне не гордиться надо и прошедшим, да и настоящим, а смириться, стыдиться, спрятаться — просить прощение у людей. Написал: у Бога, а потом вымарал. Перед Б[огомъ] я меньше виноват, чем перед людям[и]. Он сделал меня, допустил меня быть таким. Утешение только в том, что я не б[ылъ] зол никогда; на совести два три поступка, к[оторые] и тогда мучали, а жесток я не был. Но все таки гадина я отвратительная. И как хорошо это знать и помнить. Сейчас становишься добрее к людям, а это — главное, одно нужно.

1) Старики теряют память всего недавнего. А память ведь есть то, чтò связывает совершающееся во времени в одно я. Значит это я здешнее закончено и начинается новое.

2) Литераторам, их трудам приписывается неподобающее им значение и важность, потому что в руках литераторов — пресс[а], устанавливающая обществ[енное] мнение. — Только этим можно объяснить эти странн[о] серьезные рассуждения критиков о значении героев поэм, романов... Тем же объясняется и преувеличенное значение, придаваемое искусству. Они все одной клики.

3) Если нашел вещь, и нет хозяина, если возьмешь траву, дерево с степи, к[оторую] ты считаешь ничьею, или из леса ничьего, — то ты не виноват. Также не виноват и землевладелец и владелец фабрики и получающий жалование чиновник, если он не знает, как приобретена земля, фабрика, как и с кого собираются подати; но коли он знает, что найденн[ой] вещи есть хозяин, что трава, деревья куплены другим — он вор, если берет. И такой же вор, если знал, как теперь должны знать все, как прiобрѣта[ется] земля, фабрика, подати, и пользуется тем, другим или третьим — он вор.

4) Страшный, не разрешимый вопрос: как могут люди умные, образованные — католики, православные — верить в нелепости церковной веры, может быть объяснен только гипнозом. В детском возрасте и потом в минуты подавленного состояния людям внушаются идеи, и они так крепко засаживаются, что люди потом не в силах освободиться от них. Читая прошлого года книги о гипнозе, я не нашел в них ответа на вопрос: как освобождаться от гипно[за]? Я думаю, что одно средство: нарушение связи с гипнотизатором, естественный образ жизни и главное подъем в область духовной самодеятельности.

Об этом надо подумать. Это ужасно важно.

Говорят: гипнотизатор[ы] подлежать суду за внушение поступков противозаконных. A внушение в детском, восприимчивом к гипнозу возрасте всех ужасов церковной веры не только не запрещается, но запрещается невнушение. Это ужасно.

5) Все яснее и яснее для меня становится, что чем меньше силы чувства и самобытной мысли, тем легче человек усваивает передаваемое. — В обучении есть тоже гипноз. В истеричном состоянии подражание усваивается удивительно. И истеричные, не имея никаких других мыслей и чувств кроме тех, кот[орыми] они охвачены в данную минуту — действуют очень сильно на других, тоже гипнотизируют. Они, как намагниченное железо, дѣлают[ся] магнитом.

Все писал с большим усилием, ленью.