19 декабря

исполнил то, что назначено 18

Декабря. Целый день переписывал, отказал Хилковскому, Глушков сердит меня. Лихорадка, кажется.

20. События. Счеты. Литва и Польша. Греция. Мегмет - Али. Уния. Исповедания. Журнал Карамзина и план. Первые мысли. Гудсон-Ло. Воспоминанье. Живопись и поэзия. Условия увлекательности.

Встал поздно, едва успел поправить одну тетрадку. Гимнастика. Обедал у Сталып[ина], скучно. Глупой водевиль. Вечер у Дружин[ина]. Стахович.

Еще полтора месяца счастья. Одно горе — Стелловский, история в

Еще месяц счастья. Дурное только Стелловский, моя ошибка в отношении его. Теперь период спокойствия в отношении моего чувства к ней. Я пристально работаю и, кажется, пустяки. Кончил казаков 1-ую часть.

Черты теперешн[ей] жизни — полнота, отсутствие мечтаний, надежд, самосознания, зато страх, раскаяние в эгоизме. Студенты уезжают, и мне их жалко. У тетиньки сделалось новое старческое выражение, к[отор]ое трогает меня.

Рано встал. Колол дрова, топлю, иду завтракать. Думал: правительства защищают интересы людей и взыскивают деньги, блюдут за исполнением контрактов денежных. Почему они (правительства) не блюдут за исполнением условий, хоть бы семейных, а главное условий трудовых. Трудовыми условиями я называю вот что: Мы согласились — ты Б. мне носи дрова и хлеб, а я буду тебя учить. Нельзя правительствам — они окажутся виноваты. Но мы можем и должны позвать их к ответу на основании того самого принципа, к[оторый] они выставили и к[оторый] поддерживают. Ходил к Нарgood и к Сытину. Опоздал. Насморк. Вечер читал. Статья Чернышевск[ого] о Дарвине прекрасна. Сила и ясность. С Левой говорили об общем бедствии онанизме и о лжи, под к[оторой] скрывается разврат.

Читал Слепцова «Трудное время». Да, требования были другие в 60-х годах. И оттого, что с требованиями этими связалось убийство 1-го Марта, люди вообразили, что требования эти неправильны. Напрасно. Они будут до тех пор, пока не будут исполнены.

Как и всё это время, с утра суета, народ. Потом приехали Усов и Рубцов. Я с ними ходил по столовым. Заснул. Немного болит живот, потом приехал Писарев. Мне с ним неловко. Положение мужика, у которого круг его кольца разорван, и он не мужик, не житель, а бобыль. Больше нечего делать — только пить. Надо с терпением выслушивать.

Прошло 5 дней, и чувство это — стеснения, тяжести своего тела и потом — сознания существования того, что не тело, страшно усилилось. Хочется скинуть эту тяжесть, освободиться от этих пут и вместе с тем чувствуешь их. Тело — надоело. — Всё это время ничего не работаю и испытываю тяжелую тоску. Борюсь с ней тем, что ищу в своей жизни задачи вне этой жизни. Такая есть одна: приближение к совершенству Бога — к любви. Вчера так ясно было, что жизнь здесь есть не что иное, как проявление здесь в этих формах наибольшего, божеского совершенства. Жить до века и до вечера — это по времени. Жить для всемирной жизни и для этой — это по пространству. —

Ничего за это время не делал и не могу. Живу дурно.

Записаны разные пустяки об искусстве:

1) Приводят в доказательство того, что искусство хорошо, то, что оно производит на меня большое впечатление. Да кто ты? На декадентов производят сильное впечатл[ение] их произведения. Ты говоришь, что они испорчены. А Бетховен, непроизводящий впечатления на рабочего челов[ека], производит такое впечатление на тебя только п[отому], ч[то] ты испорчен. Кто же прав? Какая музыка несомненна по своему достоинству? А та, кот[орая] производит впечатл[ение] и на декад[ента], и на тебя, и на рабочего человека: простая, понятная, народная музыка.

2) Какое бы облегчение почувствовали все, запертые в концерте для слушания Бетхов[ена] последн[их] сочинений, если бы им заиграли трепака, чардаш, или т[ому] п[одобное].

3) Был Иванцов и говорил о том, что он признает только ощущения, что сам человек, «я», есть ощущение. Ощущение получает ощущения. Он дошел до этой глупости, п[отому] ч[то] прием научный: ограничения области исследования — не признавание ничего дальше ощущения — очень хорошо и полезно для практических целей науки опытной психологии, но никуда не годится для жизненного мировоззрения. И эту-то ошибку часто делают люди: переносят прием, годный для науки, в жизнь.

4) Ничто так не путает понятий об искусстве, как признание авторитетов. Вместо того, чтобы по ясному и точному понятию об искусстве определять, подходят ли произведения Софокла, Гомера, Данта, Шекспира, Гете, Бетховена, Баха, Рафаел[я], Микель Андже[ло] под понятие хорошего искусства и как[ие] именно, — по существующим произведениям признанных великими художниками определяют само искусство и его законы. А между тем есть много произведений знаменит[ых] художников ниже всякой критики, и много ложных репутаций, случайно получивших славу: Данте — Шекспир.

5) Читаю историю музыки: из 16 глав об искусственной музыке есть одна коротенькая глава о народной музыке, и о ней почти ничего не знают, так что история музыки не есть история того, как зарождалась и распространялась и развивалась настоящая музыка — музыка мелодий, а история искусственной музыки, т. е. того, как уродовалась настоящая мелодичная музыка.

6) Искусственная, господская музыка, музыка паразитов, чувствуя свое бессилие, свою бессодержательность, прибегает, чтобы заменить настоящий интерес искусственным, то к контрапункту, фуге, то к опере, то к иллюстрации.

7) Церковная музыка потому и была хороша, что она была доступна массам. Несомненно хорошо только то, что всем доступно. И потому наверное: чем более доступна, тем лучше.

8) Различные характеры, выражаемые искусством, только потому трогают нас, что в каждом из нас есть возможности всех возможных характеров (забыл).

9) История музыки, как и все истории, написана по тому плану, чтобы показать, как она понемногу достигала того положения, в к[отором] находится то, чего пишется история, теперь. Теперешнее же состояние музыки или то, чего пишется история, предполагается высшим. А что как оно не только низшее, но совсем уродливое, случайное уклонение в уродливость?

10) Вера в авторитеты делает то, что ошибки авторитетов берутся за образцы.

11) Говорят, музыка усиливает впечатление слов в арии, песне. Неправда. Музыка перегоняет Бог знает насколько впечатление слов. Ария Баха. Какие слова могут с ней тягаться во время ее воспроизведения. Другое дело слова сами по себе. На какую музыку ни положи Нагорную проповедь, музыка останется далеко позади, когда вникнул в слова. Crucifixe Фора. Музыка жалка, подле слов. Совсем два разных чувства — и не совместимые. В песне они сходятся только п[отому], ч[то] слова дают тон. — Не точно. Об этом в другом мес[те].

12) Как-то живо вспомнил Вас. Пер[фильева] и других, кого видал в Москве, и так ясно стало, что, несмотря на то, что они умерли, они есть.

13) Харибда и Сцилла художников: или понятно, но мелко, вульгарно, или мнимо возвышенно, оригинально и непонятно.

14) Поэзия народная всегда отражала, и не только отражала, предсказывала, готовила народные движения — крестовые походы, реформация. Что может предсказать, подготовить поэзия нашего паразитного кружка?... — любовь, разврат; разврат, любовь.

15) Народная поэзия, музыка, вообще искусство иссякло, п[отому] ч[то] всё даровитое переманивалось подкупами в скоморохов богатых и знатных: камерная музыка, оперы, оды...

16) Во всех искусствах — борьба христ[ианского] с языческим. Христианское начинает побеждать и набегает новая волна 15-го века — возрождения, и только теперь, в конце 19-го, опять поднимается христианство, и язычество, в виде декадентства — дойдя до последней степени бессмысл[ия], уничтожается.

17) Кроме того, что даровитейшие люди из народа подкупами переманивались в лагерь паразитов, причиной уничтожения народной поэзии и музыки были: сначала закрепощение народа, а потом самое главное — книгопечатание.

18) Чертков говорил, что вокруг нас четыре стены неизвестности: впереди стена будущего, позади стена прошедшего, справа стена неизвестности о том, что совершается там, где меня нет, и 4-я, он говорит, стена неизвестности того, что делается в чужой душе. По-моему, это не так.

Три первые стены так. Через них не надо заглядывать. Чем меньше мы будем заглядывать за них, тем лучше. Но 4-я стена неизвестности того, что делается в душах др[угих] людей, эту стену мы должны всеми силами разбивать — стремиться к слиянию с душами и других людей. И чем меньше мы будем заглядывать за те три стены, тем больше мы будем сближаться с другими в этом направлении.

19) После смерти по важности и прежде смерти по времени нет ничего важнее, безвозвратнее брака. И так же, как смерть только тогда хороша, когда она неизбежна, а всякая нарочная смерть — дурно, так же и брак. Только тогда брак не зло, когда он непреодолим.

20) Ренегатство происходит от того, что то, что исповедовал чел[овек], он исповедовал но для себя перед Богом, а для людей. Он изменяет своему исповеданию или п[отому], ч[то] убедился, что больше людей или лучшие, по его мнению, люди исповедуют не то, что он, или п[отому], ч[то] то, что он прежде делал, он делал для славы людской, а теперь хочет жить для себя перед Богом.

21) Если бы я верил в личного Бога, к к[оторому] можно обращаться с вопросом, я бы сказал: Зачем, за что Бог сделал так, что одни, зная истину несомненную, все горят ее огнем, а другие не хотят, но могут понять и принять ее и даже ненавидят ее?

Теперь 2-й час. Та же слабость. Но духом бодр, когда помню о значении всей жизни, а не этой одной, к[отор]ую я прожил Льв[ом] Никол[аевичем]. Помоги мне, Г[оспод]ь, делать всегда, везде Твою волю, быть с Тобою. Но не моя, но Твоя да буде[т] во[ля].

Все эти четыре дня б[ылъ] нездоров и очень слаб. Нынче лучше. Был Лева и начал разговор о своем писаньи. Я огорчил его, сказав правду. Нехорошо. Надо б[ыло] сделать мягче, добрее.

За это время много надо записать. Написал письма все.

Записываю слѣд[ующее]:

1) Вера, закон Божий, к[оторому] учат в школ[ахъ] и семьях преподается также, как учат самые дурные учителя арифметике: заставляю[тъ] заучивать наизусть и таблицу умножен[iя] и правила, не объясняя чтò почему; тогда как учить закону Божию над[о] также, как хорош[iе] учителя] учат математике, заставляя ученика самому дойти или разумом проверить то, чтò ему передается. Такое надо составить руководство к закону Божию.

2) Художник для того, чтобы действовать на других, должен быть ищущим, чтоб его произведение б[ыло] исканием. Если он все нашел и все знает и учит, или нарочно потешает, он не действует. Только если он ищет, зритель, слушатель, читатель сливается с ним в поисках.

3) Две ужаснейшия чумы нашего времени: церковное христианство или скорее догматическое, супернатуралист[ическое], кот[орое] прививается людям с детства и поддерживается гипнотически до смерти, и — матерьялизм, физиологический, антропологич[ескiй] и, главное, историч[ескiй], т. е. убеждение в том, что все идет само собой по законам механическим, физич[ескимъ], химич[ескимъ], біолог[ическимъ] и даже психологическим (в смысле матерiалист[ической] психолог[iи]), и потому все усилия быть добрым, делать добро — праздны, бесцельны. И этот материализм караулит людей при их освобождении от догмат[ическаго] христiанст[ва]. Только что освободятся от безнравственной лжи церковной, как попадают в еще худшую ложь матерьялизма.

4) Детерминизм есть тот же фатализм, но только глупый, п[отому] ч[то] без Бога.

5) Говорили: cherchez la femme, а теперь и искать нечего: явно все бедствия или огромная доля их от распущенност[и] женщины. Бывают растения, цветы кот[орыхъ] особенно вредны, а плоды безвредны и полезны. Таковы женщины.

они безвредны только когда поглощены материнством. Да и после они страшны, и безвредны только тогда, когда урегулированы обычаем скромности, девственности и vénérabilité старости. Я живо представил себе мир, в к[оторомъ] все молодые женщины были бы заняты материнством, а юные приготовлением, а старые помощью материнству, и мне очевидно стало, как много страданий и горестей не зна[лъ] бы такой мир. (Все это неясно и не то).

Не могу записать далее очень важн[ое]. Чувствую себя слабым.

Андрюшины поступк[и] огорчают меня. Стараюсь сделать чтò могу. Здоровье очень хорошо; но умственная деятельность все слаба. Стараюсь принимать это как должное и отчасти достигаю. Кончил заниматься Шексп[иромъ] и начал о значении религии. Но написал два начала и оба нехороши. Немного написал воспоминания, но к сожалению не продолжа[лъ]. Нет охоты. Фальшивый купон обдумал, но не писал.

Записано в книжечке кое что:

1) Читал Ma[c]donald ’a о развитии религиозного чувства в животных, в губке даже. Написал об этом Ч[ерткову]. Ошибка в том, что он ту иллюзию чего то реального, к[оторую] мы испытываем, глядя в пространство и время, скрывающiя[ся] в бесконечности, признает за нечто реальное, как простые люди призна[ютъ] небо, свод небес за нечто реальное. В действительности же сознающий свою духовную сущность человек видит себя всегда в середине времени и пространства и видит себя движущимся и движущим[ся] все вокруг него. Движение же, кот[орое] он видит, также как и многообразность предметов в пространст[вѣ], есть только необходимое условие его отделенности. Все движется и представляется разнообразный мир в пространстве только п[отому], ч[то] человек сознает [себя] отделенным от всего остального существом. Не будь он отделен, не было бы движения и не было бы всего многообразия существующего.

Отделенному человеку кажется, что он движется, и что движется весь мир, а в действительности то, чтò сознает в себе человек, не движется, а всегда сознает себя в середине времени и пространства, среди бессознательного, мало сознательного и вполне сознательного и всегда стремится слиться с сознанием других отделенных существ. Это достигается отрешением от страст[ей], от себя — любовью, перенесением любви к себе в любовь к други[мъ]. Зачем это? не знаем и никогда не узнаем. Это Бог дышит нашими жизнями. (И чепуха и не чепуха.)

2) Могу перенестись в самого ужасна[го] злодея и понять его, но не в глупого человека. А это очень нужно.

3) Мы говорим, что только человек свободен, животные же подлежат закону необходимости. Это неправда. Нам это кажется п[отому], ч[то] мы видим только последние, общие результаты жизни животных, но не видим той борьбы, кот[орую], мож[етъ] быть переживают все, а не замечаем тех исключений, к[оторыя] отступают от закона. Если бы были существа, относящияся к человеку также, как люди относятся к животным, то этим существам казалось бы, что люди строго подчинены законам, что у них нет свободы выбора, и существа эти не обращали бы внимания на редкие нарушения закон[а], случающияся в человечестве, также как мы не обращаем внимания на такие исключения среди животных.

4) Художник, поэт и математик или вообще ученый. Поэт не может делать дело ученого, п[отому] ч[то] не может видеть только одно и перестать видеть общее. Ученый не может делать дѣл[о] поэта, п[отому] ч[то] всегда видит только одно, а не может видеть всего.

5) Бывают люди машинные, кот[орые] отлично работают, когда их приводят в движение, но сами не могут двигаться.

6) Истинно целомудренная девушка, кот[орая] всю данную ей силу материнск[аго] самоотвержения отдает служению Богу, людям, есть самое прекрасное и счастливое человеческое сущест[во]. (Тетинька Т[атьяна] А[лександровна].) —

20 Дек. 1903. Я. П. Е. б. ж.

Вечером читал, сидел в зале. Поздно лег. На душе хорошо.

19 Дек. Встал совсем бодро. Опять, к большой моей радости, твердое и успокоивающее сознание своего работничества. Очень хорошо. — Вернулась С[офья] А[ндреевна]. Ходил гулять. Ответил письма серьезно, с сознанием работничества; поздно взялся за работу. Но все-таки недурно успел просмотреть обе статьи. И близко к концу. Особенно радостно при сознании работничества это спокойствие, неторопливость, отсутствие желания сделать скорее то-то и то-то. Делаешь, что можешь, в Его работе, а что из этого выйдет — Его дело. У Него, кроме меня, работник[ов] много. Да и работа не нужна Ему. Нужна она нам для нашего блага. Главное же, радостна это сознание п[отому], ч[то] совершенно освобождает от заботы о славе людской.

Ходил и ездил с Саратовс[ким] гостем. Всё так же хорошо. Он хочет перейти в «мою» веру, а я ему внушаю, что у меня «моей» веры нет никакой. Рассказыв[ал] страшную историю убийства и казни.

Спал. После обеда читал пустую «научную» книгу Гюйо. Плачут денежки, 2 1 / 2, и время моего вечера. Прочи[тал] Саратовск[ому] на прощанье Разговор с Проезж[им]. Хорошо. Гулял утром, думал о том, что пора бросить писать для глухих «образованных». Надо писать для grand monde — народа.

И наметил около десяти статей: 1) о пьянстве, 2) о ругани,

3) о семейных раздорах, 4) о дележах, 5) о корысти, 6) о правдивости, 7) о воле рукам, побоях, 8) о женщинах, уважении к ним, 9) о жалости к животным, 10) о городск[ой] чистой жизни, 11) о прощении. Не так думал. Теперь не помню.

Саратовский рассказал страшный рассказ. От Колечки опять прекрасн[ое] письмо. Теперь 12-й час.