16 июля 1889 года

Еще вчера вечером Л[ева], сознав, что нехорошо, хотел просить прощенья; но нынче поговорил о том, что он виноват, с большой развязностью. Кто кается, тот любит униженье, а не боится его. Я очень болел сердцем всё утро. Ходил купаться. Взялся б[ыло] за работу, К[рейцерову] С[онату], не идет. Спать тоже не мог: всё думал. Как бы надо поступить? И всё не то. Надо думать только о нынешнем часе, чтобы исполнить волю пославшего. Молился, и молитва уяснила. Да, жить, исполняя без конца, без цели, а только по указанному Им направлению. Думал: какое удивительное дело — неуважение детей к родителям и старшим во всех сословиях, повальное! Это важный признак времени; уважение и повиновение из за страха кончилось, отжило, выступила свобода. И на свободе должно вырасти любовное отношение, включающее в себя всё то, что давал страх, но без страха. Так у меня с одной М[ашей]. Боюсь говорить и писать это. Чтобы не сглазить, т. е. не разочароваться. Теперь 3-й час, пойду гулять. С Ур[усовым] хорошо беседуем с глазу на глаз.

После обеда сидел дома, пришли 5 гимназистов, я поговорил с ними недостаточно серьезно. Один в общ[ество] трезвости. Ходил и думал о молитве, как надо молиться. Лег поздно.