7 января 1910 года

Душевное состояние немного лучше. Нет беспомощной тоски, есть только не перестающий стыд перед народом. Неужели так и кончу жизнь в этом постыдном состоянии? Г[оспо]ди, помоги мне, знаю, чтò во мне; во мне и помоги мне. Поздно встал. Пошел навстречу саням с Козлов[ки]. Кинематогр[афщики] снимали. Это ничего. Тут были и нищие, и просители, и тоже ничего. Но по дороге встретились трое хорошо одетых, просили подать. Я забыл про Бога и отказал. И когда вспомнил, уже поздно было. Хорошо поговорил с жалким, оборванным юношей из Пирогова. Встретил Сашу и В[арю], и опять кинемат[ографъ]. Думал:

1) Особенно ясно почувствовал то, что знал давно: то, что каждый сознает свое «я» так же, как я свое. Это кажется оч[ень] просто, а для меня это б[ыло] и оч[ень] ново, и особенно, необыкновенно важно. Только бы всегда помнить об этом. Если только помнить, то конец всякому осуждению, не говорю уж, неприятному другому, поступку.

2) Это важно, главное п[отому], ч[то] если хоть не сознаешь, но живо воображаешь другое «я», как свое, то сознаешь и то, что всякое другое «я» самое коренное «я», есть не только такое же, как мое, но оно одно и тоже.

3) Важно такое сознание чужого я, как своего, для блага человека, п[отому] ч[то], признавая чужое «я» таким же, как свое, можешь делать благо нетолько одному своему «я», но и всем другим.

4) Любовь есть ничто иное, как только признание других я — собою.

Прочел письма. Одно — неприятное по выражаемому согласию в убеждениях, с просьбой 500 р. для распространения христианства. Ничего не хочет[ся] писать. Теперь 1-й час.

Так ничего и не делал. Ездил с Душ[аномъ]. Был Егор Павл[овичъ] из Ясенков. О покуп[кѣ] крестьянами земли. Обед, милый Булы[гинъ]. Простил[ся] с Олсуф[ьевымъ.] Кинематограф опять. Скучно. И сделалась слабость, пора на покой.