14 июля

Написал п[исьмо] Н[иколинькѣ], пил воды, купался, несмотря на дождь не простудился и здоров почти, ноги болят. Читал, кончил брульон п[исьма] с К[авказа]. Много надо переделывать, но может быть хорошо. Завтра примусь. Ложусь. 10 часов.

Утром, кроме обыкновенная чтения Гёте и подвертывавшихся книжонок, написал Жданова, но насчет личности Велинчука все еще не решился. — Нынче опять резали мне пах и опять я принимал клороформ. Впечатление было уж не так неприятно, но так странно — я слышал звон инструментов, но не слыхал боли. Вечер сидели у меня Новережский, Шубин и Антропов. Получил письмо от старосты: Цветков Терентий и 2 дворовые пойдут в рекр[уты], выбор хорош. Старый Башибузук непременно хочет, прежде чем пустить в ход мой перевод, известить о том Князя. Не подумать ли мне о этом переводе? Может быть я не переработаю свой характер, a сделаю только одну и важную глупость из желания переработать его. Есть ли нерешительность капитальной недостаток — такой, от которого нужно исправляться? Не есть ли два рода характеров одинаково достойные: одни решительные, другие обдуманные? Не принадлежу [ли] я к последним? И желание мое исправиться не есть ли желание быть тем, чем я не есмь, как говорит A[lphonse] Karr. Мне кажется, что это правда. Есть недостатки более положительные (абсолютные), как то лень, ложь, раздражительность, эгоизм, которые всегда недостатки. —————

Читал целый день. Перешел в деревню от дождя. Играл вечером в карты с Ст[алыпинымъ] и Горч[аковымъ]. Лень. Лень. Лень. И того 3. Здоровье кажется немного хуже.

Сидел дома. Ничего не делал.

Встал в 7, собака разбудила, я упустил ее. Немного пописал, пошел к Саше. Что нам делать? Скучно. Жара утомительная. После обеда пописал, сколько мог, несмотря на жару, читал Вильгельм Мейстера и Miss Brontë. 3-го дня получил письмо от Ту[ргенева], милое, спокойное. От Боткина недовольное. Нынче ответил им, но не пошлю. Вечером шлялся, кретинка. Возвращаясь, ночь — из окна пансиона Мендельсон. Неужели слезы Sehnsucht, к[оторыми] я часто плачу, пропадут с годами. Я боюсь замечать это за собой. Надо понатужиться к характерной, порядочной жизни. —

С утра болен, рулетка до 6. Проиграл все. Обедал дома, больнешенек. — Вечер смотрел всю эту развратную путаницу довольно спокойно, но слаб и болен. Молодежь в галстучках меня дичится. Пошел домой, француз не давал спать до 3. Болтал и про свои политические планы, и про поэзию, и про любовь. Что за ужас. Я бы лучше желал быть без носа, вонючим, зобастым, самым страшным кретином, отвратительнейшим уродом, чем таким моральным уродом.

Из Берлина. Доктор юриспруденции. — Френкель надоел. Cellengefängniss. Обед с Ротами.

Немец, купцы до Моршанска. Из Моршанска. Богурусланская кухарка с семьей. Была у барина на даче. Он кормил с семьей. Восточная будто, строгая, мрачная красота и вдруг старая, беспомощная улыбка. Фартук с дивана спороли, оросили. Затереть годится. — Дети набалованы, а едет на работу.

В горничных большеротая, с огромным мешком. Из Ниж[него] Ломова. Идет жать. Не отвыкла. Брату 28 р. послала.

Калужская живет в Самаре, муж прялки делает. Была бой баба, 4 дочерей выдала. Осуждает всех. — Звезда к концу света. — Купец сказывал: царь просил у синода земли под дворец. Дали. Еще детям. Дали. Еще племяшам и братьям. Дали. Еще вобчим детям. Дали. Самим ничего не осталось.

Пропустил несколько дней и записывал на память в середу. Кажется, что в этот день я звал жену, и она, с холодной злостью и желанием сделать больно, отказала. Я не спал всю ночь. И ночью собрался уехать, уложился и пошел разбудить ее. Не знаю, что со мной было: желчь, похоть, нравственная измученность, но я страдал ужасно. Она встала, я всё ей высказал, высказал, что она перестала быть женой. Помощница мужу? Она уже давно не помогает, а мешает. Мать детей? Она не хочет ей быть. Кормилица? Она не хочет. Подруга ночей. И из этого она делает заманку и игрушку. Ужасно тяжело было, и я чувствовал, что праздно и слабо. Напрасно я не уехал. Кажется, этого не миную. Хотя ужасно жаль детей. Я всё больше и больше люблю и жалею их.

Встал в 9-м. Приехал Романов от Алехина. Очень приятный и ясный человек. Письмо от Горбунова. Преувеличенное. С Р[омановым] погорячился за разговоры об обществе трез[вости] и просил его прощения. Обедали все вместе наверху. Ур[усов] вчера даже о математике спорил. Неясность [от] вина и куренья поразительная. Теперь 6 часов.

Пошли гулять, покосили рожь. Вернувшись домой, встретил озлобление С[они] на Романова за то, что он в кухне удивлялся на то, что за 12 господами ходят 16 слуг и не одобрял это. Я с ним много говорил и не перед Богом, а дорожа славой человеческой — дурно. Вообще я последнее время духовно упал, должно быть от работы.

Встал позднее. Сны всю ночь. Выпил кумысу, походил. Сажусь за статью. Хочется и начать отца Сергия сначала. Думал:

Вспоминаю то, что я делал 3-го дня, и не могу вспомнить. Забыл так, что никогда не вспомню. То, что я делал, другие люди не видали или видели, но забыли так же, как и я. Это может быть с днями и со всей жизнью. Что ж остается? Одно: рост души. — Поправил все коректуры. Не кончил заключение. Хорошо работал. Пошел ходить. Обедали одни. Вечером шил сапоги, приехал Давыдов. Тяжело. —

Е. б. ж. Сейчас еще 13 ч[исло], разговор с женой, всё о том же, о том, чтобы отказаться от права собственности на сочинения; опять то же непонимание меня: «я обязана для детей...» Не понимает она, и не понимают дети, расходуя деньги, что каждый рубль, проживаемый ими и наживаемый книгами, есть страдание, позор мой. Позор пускай, но за что ослабление того действия, к[оторое] могла бы иметь проповедь истины. Видно, так надо. И без меня истина сделает свое дело.

Встал слаб. Кое-что записал ночью. Опять всё утро занимался письмом О Науке. Всё еще не совсем кончил. Ездил с Оничкой в засеку. Очень приятно. Заснул. Встал оч[ень] слабый. Соне хуже. Много думал — не важного, но хорошего, даже очень. Теперь 9-й час. Записать:

1) И самое главное: Не могу отделаться от заботы о сужд[ении] людей. А как только есть эта забота, нет заботы о душе. Нынче несколько раз ловил себя на этом. И всякий раз, как только вспоминал, сознавал свой грех, думал о том, как бы только не переставая быть с Богом, т. е. любить всех, так сейчас и хорошо. Так б[ыло] нынче утром с бабочкой с ребенком — просила на бедность, плачет, говоря, что несет последний расстегай продавать, и показывает узел с расстегаем, а ребеночек миленький, веселенький, хлопает ручонкой по узлу и смеется. И так мне хорошо, трогательно это было, и я так хорошо полюбил ее, и так свободно на душе стало. Другой раз на езде верхом тоже что-то неприятно стало от мысли о нелюбви ко мне людей, вспомнил то, ч[то] я люблю их — и сейчас радостно. Тоже в слабой степени бы[ло], когда вернулся — и 5 оборванных просителей. Вспомнил — и хорошо стало.

2) К Штокгольму: Начать с того, чтобы прочесть старые, а потом новые письма отказавшихся. Потом сказать, ч[то] всё говорилось здесь оч[ень] хорошо, но похоже на то, что мы, имея каждый ключ для отпора двери той палаты, в к[отор]ую хотим взойти, просим тех, кто спрятались от нас за непроницаемой дверью, отворить ее, а ключи не прилагаем к делу и учим этому и других. Главное, сказать, что корень всего — солдатство. Если мы берем и учим солдат убийству, то мы отрицаем всё то, ч[то] мы [можем] сказать в пользу мира. Надо сказать всю правду: Разве можно говорить о мире в столицах королей, императ[оров], главных начальников войск, к[отор]ых мы уважаем так же, как французы уважают М-r de Paris. Перестанем лгать — и нас сейчас выгонят отсюда. —

Мы выражаем величайшее уважение начальникам солдатства, т. е. тех обманутых людей, к[отор]ые нужны не столько для внешних врагов, сколько для удержания в покорности тех, кого мы на[си]луем.

3) Мы познаем Бога в трех видах: а) в Нем самом, б) в самих себе и в) в ближних. Познавать Его в Нем самом значит познавать Его волю, чтобы исполнять ее. Познавать Его в самих себе значит познавать эту волю в любви. Познавать Его в ближнем значит любить ближнего, как самого себя.

Ил. Очень тяжелая ночь. С утра начал писать ей письмо и написал. Пришел к ней. Она требует того самого, чтò я обещаю и даю. Не знаю, хорошо ли, не слишком ли слабо, уступчиво. Но я [не] мог иначе сделать. Поехали за дневниками. Она все в том же раздраженном состоянии, не ест, не пьет. Занимался книжка[ми], сделал три. Потом ездил в Рудаково. Не могу быть добр и ласков с Львом, и он ничего не понимает и не чувствует. Привезла Саша дневники. Ездила два раза. И Соня успокоилась, благодарила меня. Кажется, хорошо. От Бати тронувшее меня письмо. Ложусь спать. Все не совс[ѣмъ] здоров и слаб. На душе хорошо.