19 марта 1847 года

Во мне начинает проявляться страсть к наукам; хотя из страстей человека эта есть благороднейшая, но не менее того я никогда не предамся ей односторонне, т. е. совершенно убив чувство и не занимаясь приложением, единственно стремясь к образованию ума и наполнению памяти. Односторонность есть главная причина несчастий человека. — Продолжаю разбирать Наказ Екатерины. VІІ глава De legibus particulatim. Начинается парадоксом: Leges, quae intra mensuram boni non consistunt, in causa sunt, ut nascatur malum immensum. — Далее говорит она, что умеренность, а не жесток[ость], управлять может людьми. — (Я бы прибавил к этому: «в Монархиях».) Потом говорит, что наказания должны быть выводимы из природы самого преступления. Опять прибавлю: «в Монархиях». Ибо История нам показывает, что законы Дракона, Ликурга, быв самые жестокие и несообразные с природою преступления, были терпимы, ибо, так как справедливо замечает Montesquieu:() В Республике народ есть вместе подчиненная и верховная власть; следовательно, так как так[iе] законы суть выражением воли народа, то они и терпимы им, и так как народ сам управляет собою, то не нужно, чтобы наказания выводимы были из природы преступления; ибо воля граждан в Республиках служит мерою наказаний. — Далее Екатерина, разделяя преступления на преступления против Религии, против нравов,() против спокойствия и тишины, и против безопасности граждан, и показывая, какого рода наказания должны быть накладываемы на каждый класс этих преступлений, доходит до весьма ложного заключения, выводя каждое наказание из существа преступления. Имянно, о последнем классе преступлений она говорит, что наказания зa таковые преступления суть изгнания, смерть за смерть, денежная пеня за отчуждение собственности; но, говорит, так как большею частью те, которые покушаются на имущество другого, не имеют оного, то пеня заменяется казнью. Эта мысль не достойна великой Екатерины. Разве вознаграждается обиженный за свое похищение смертию другого? Разве не может Государство вознаградить потерю обиженнаго и удержать члена общества, который может еще быть ему полезен. — Следующая глава вся служит опровержением этой ложной мысли. Здесь она доказывает весьма верно необходимость умеренности в наказаниях, потом говорить о ошибках, делаемых иногда законодателем, говоря, что часто законодат[ель] для уничтожения известного зла употребляет жестокость; когда же это главное зло прекращается, остается только порок, произведенный этой жестокостью. — Далее совершенно противоречит себе, говоря, что высше несправедливо наказывать убийц равно с грабителями; потом говорить, что наказания, уродующия тело человека, должны быть отменены. — Как же принимать смертную казнь, не принимая уродования? Главное уродование тела есть отделение его от души. —

В этой же главе являются некоторые понятия о Уголовной полиции.

В IX главе содержатся правила о производстве суда вообще. — Необходимость правительств или учреждений она доказывает тем, что этим утверждается безопасность граждан и для того-то перенос дел, по её словам, к самому Государю учинен столь трудным. — Затруднения в апелляции к самому Г[осудар]ю учреждены или потому что Г[осудар]ь не желает безопасности и счастия своих граждан,() или потому что он сознает неспособность свою оправдать свои законы. — Далее, излагая причины разнородности мнений судейских, говорит, что это происходит от того, что одни [и] теже дела бывают иногда дурно, иногда хорошо защищаемы, или же еще потому, что во все то, чтò проходит через руки человеческия вкрадываются необходимо злоупотребления. Почему же гражданам, страдающим от этих злоупотреблений, не открыть путь к Монарху? —

В этой главе весьма много замечательных мыслей, как н[а]п[римѣръ]: «Разбирая все формальности в судах, встречающияся в отношении трудностей, сопряженных с всяким восстановлением прав для Гражданина, мы найдем, что этих формальностей слишком много; ежели же мы будем рассматривать эти формальности в отношении безопасности Граждан, сопряженной с ними, то мы найдем их слишком мало, и эти трудности суть цена безопасности Граждан». — Или её мнения о уничтожении пытки. Применять ее только в том случае, когда преступник не признает и не отрицает своего преступления. — Или мнение ее о том, почему не должно часто употребляться крестоцелование, и в каких случаях оное может быть принято. — Мысль о том, что важные преступники могут избирать судей по своему делу, показывает ее стремление оправдать Монархическую власть и доказать, что свобода существует при повиновении законам, от Монарха происшедшим, забывая, что свобода при повиновении законов, не от народа происшедших, не есть свобода. — Последния две статьи прямо заимствованы из L’esprit des lois de Montesquieu; в первой она опровергает древнее Римское постановление о том, что позволялось судьям брать подарки с условием, чтобы сумма полученных денег не превышала бы ста ефимков, говоря, что те, которым ничего не предлагается, ничего и не желают, теже, которым что нибудь предложено, желают большего и наконец многого. — Вторая статья говорит о том, что конфискование приобретенных имений в пользу Монарха может быть принято только при оскорблении Величества. По моему мнению, конфискование в пользу Г[осуда]ря никогда не может быть оправдано, ибо, уже не говоря о том, что несправедливо наказывать детей за преступления отца, так как Монарх в Г[осударст]вѣ есть все, но не гражданин, то и преступления против Величества суть преступления против Г[осудар]я, но не против частного лица, и по разделению Екатерины преступлений на 4 класса, преступления против Величества принадлежат к 4-му, т. е. нарушают спокойствие граждан, то, выводя наказание из существа преступления, мы найдем, что наказания за преступления [противъ] Величества должны быть лишение прав, отчуждение от общества и вообще лишение всех тех преимуществ, которыми пользовался преступник под покровительством законов, но отнюдь не есть конфискование имуществ в пользу Государя. Тем более, что этого рода наказания произведут легко в народе ропот и побудят его находить в каждом преступлении более любовь к корысти, чем к справедливости.