11 июля 1854 года

Перечитывал Героя нашего времени, читал Гёте и только перед вечером написал очень мало. Почему? Лень, нерешительность и страсть смотреть свои усы и фистулы. За что и делаю себе 2 упрека. Нынче Бабарыкину, который был тут и едет к Генералу, поручил свой рапорт о переводе. Еще упрек за то, что посмеялся над Олхиным при Бабарыкине. (3)

Утром Олхин пришел мне объявить, что он едет в Леово, и хотел поручить своих лошадей и вещи, от чего я невольно отделался, сказав ему, что у меня нет денег. — В самом деле я опять в самом затруднительном денежном положении: ни копейки, по крайней мере до половины Августа, не предвидится ни откуда, исключая фуражных, и должен Доктору. Не предвидится, я говорю, потому что нынче получил Современник и убежден, что рукописи мои сидят где нибудь в таможне. Это дело я разъясню, как выздоровлю. Вечером я имел случай испытать воображаемость своего перерождения к веселой жизни. Хозяйская прехорошенькая замужняя дочь, которая без памяти глупо кокетничала со мной, подействовала на меня — как я ни принуждал себя — как и в старину, т. е. я страдал ужасно от стыдливости.

Нынче в разговоре с Доктором исчез глупый — и несправедливый взгляд, который я имел на Валахов — взгляд, общий всей армии и заимствованный мной от дураков, с которыми я до сих пор водился. — Судьба этого народа мила и печальна. Читал я нынче и Гёте и Лермантова драму, в которой нашел много нового, хорошего, и Холодный дом Дикенса. Вот уж 2-й день, что я покушаюсь сочинять стихи. Посмотрим, что из этого выйдет. —

Упрекнуть должен себя нынче только за лень, хотя писал и обдумал вперед много хорошего, но слишком мало и лениво. (1)

С утра чувствовал в голове тяжесть и не мог преодолеть себя, чтобы заниматься. Весь день читал Современник. Эсфирь (Холодный дом) говорит, что детская молитва её состояла в обещании, которое она дала Богу 1) всегда быть трудолюбивой, 2) чистосердечной, 3) довольной и 4) стараться снискивать любовь всех окружающих ее. Как просты, как милы, удобоисполнимы и велики эти 4 правила. Вечером позвал к себе Антропова, чтобы взять денег, и спорил с ним, т. е. присутствие его возбуждало мои мысли. Я люблю это, хотя к этому примешивается всегда неприятное и дурное чувство, что он не может оценить моих мыслей. Зашел и Шубин с своим тщеславно униженным лицом и взглядом на вещи. За что я это написал? Не знаю. — Упрекаю себя за лень. (1)