11 июля

Встал в 7. Читал целый день Confessions и больше ничего не делал. — О 6 -мѣсяч[номъ] праве Б[уемскiй] ничего не нашел. — Я говорил А[лиферу] и завтра скажу еще. Я твердо решился на одно из двух — или отставка или экзамен? Зубы болят, ленив, расстроен. — Ложусь. 12 ч[асовъ].

Перечитывал Героя нашего времени, читал Гёте и только перед вечером написал очень мало. Почему? Лень, нерешительность и страсть смотреть свои усы и фистулы. За что и делаю себе 2 упрека. Нынче Бабарыкину, который был тут и едет к Генералу, поручил свой рапорт о переводе. Еще упрек за то, что посмеялся над Олхиным при Бабарыкине. (3)

Утром Олхин пришел мне объявить, что он едет в Леово, и хотел поручить своих лошадей и вещи, от чего я невольно отделался, сказав ему, что у меня нет денег. — В самом деле я опять в самом затруднительном денежном положении: ни копейки, по крайней мере до половины Августа, не предвидится ни откуда, исключая фуражных, и должен Доктору. Не предвидится, я говорю, потому что нынче получил Современник и убежден, что рукописи мои сидят где нибудь в таможне. Это дело я разъясню, как выздоровлю. Вечером я имел случай испытать воображаемость своего перерождения к веселой жизни. Хозяйская прехорошенькая замужняя дочь, которая без памяти глупо кокетничала со мной, подействовала на меня — как я ни принуждал себя — как и в старину, т. е. я страдал ужасно от стыдливости.

Нынче в разговоре с Доктором исчез глупый — и несправедливый взгляд, который я имел на Валахов — взгляд, общий всей армии и заимствованный мной от дураков, с которыми я до сих пор водился. — Судьба этого народа мила и печальна. Читал я нынче и Гёте и Лермантова драму, в которой нашел много нового, хорошего, и Холодный дом Дикенса. Вот уж 2-й день, что я покушаюсь сочинять стихи. Посмотрим, что из этого выйдет. —

Упрекнуть должен себя нынче только за лень, хотя писал и обдумал вперед много хорошего, но слишком мало и лениво. (1)

С утра чувствовал в голове тяжесть и не мог преодолеть себя, чтобы заниматься. Весь день читал Современник. Эсфирь (Холодный дом) говорит, что детская молитва её состояла в обещании, которое она дала Богу 1) всегда быть трудолюбивой, 2) чистосердечной, 3) довольной и 4) стараться снискивать любовь всех окружающих ее. Как просты, как милы, удобоисполнимы и велики эти 4 правила. Вечером позвал к себе Антропова, чтобы взять денег, и спорил с ним, т. е. присутствие его возбуждало мои мысли. Я люблю это, хотя к этому примешивается всегда неприятное и дурное чувство, что он не может оценить моих мыслей. Зашел и Шубин с своим тщеславно униженным лицом и взглядом на вещи. За что я это написал? Не знаю. — Упрекаю себя за лень. (1)

Утром написал письмо Л. Волконской, которым я однако недоволен. Читал какую то дичь Бальзака.

Вечером Горч[аковъ] и Бурнашев пришли играть в карты. Последний рассказал следующий замечательный факт. У них есть Кригскомпсар, ужасный дурак, Маиор Дучинской, котор[ый] всему верит. Б[урнашевъ], приехав из Севаст[ополя], рассказал ему, что другой Кригском[исаръ] имеет следующую операцию (мечта Д[учинскаго] есть операция): ему поручено хоронить войска и правительство дает 10 р. сер. за солдата. Гроб стоит только 3, да притом он водкой поит их, чтобы они были храбрее. Дучинской всему верил и завидовал тому Кригс[комиссару]. Только, подлец, крестов не ставит на могилах, солдаты ропщут, сказал Б[урнашевъ]. Чтож, когда правительство не отпускает, откуда же их взять и ставить, заговорил Д[учинскiй], доказывая, что это было бы разорительно. — Лень. Лень.

Б[урнашевъ] едет в перевод адъютантом в Оренбург, и это подало мне мысль в Январе или вообще к тому время, когда я заплачу долги и составлю сумму рублей в 1000, проситься в Москву в адъют[анты] или в Т[улу] на ружейный Завод. — С[евастополь] в М[аѣ] отправлен только нынче.

Хотел ехать к имениннице Лазар[евичъ], но простудился — ревматизм и горло болит. Целый день дома играл, мечтал и был счастлив. Что за прелесть тет[инька] Т[атьяна] А[лександровна], что за любовь! —

Встал в 7; купался. Пошел в летний дворец. Милая бедность и отвратительная чопорность и придворность. Фрау фон Сталь. Поехал в Штутгарт. Старичок рассказал мне про Виртемберг. Немецкий Пьемонт. Швабенланд — Treu und furchtlos. Англичанин рыжий, но милый. Читал Brontë. Ничего не писал целый день. Приехав в Шт[утгартъ], первые лица влюбленные Шафгаузенского 1-го класса. Поехал во Дворец, в церковь и в ванну, — ничего, ничего мне не сказало. Ложусь спать. Колит. Отлично думается, читая. Совсем другое казак — дик, свеж, как библейское предание, и О[тъѣзжее] П[оле] — комизм живейший, концентрировать — типы и все резкие. —

Увидал месяц отлично справа. Главное — сильно, явно пришло мне в голову завести у себя школу в деревне для всего околотка и целая деятельность в этом роде. Главное, вечная деятельность. — Карандаш и косточку.

Приехал домой: дворянин белесый, пальто без пуговиц.

Две бабы солдатки Деменские. Одна весело просит на хлеб 5 детям и хворосту.

Соня в припадке. Я перенес лучше, но еще плохо. Надо понимать, что ей дурно, и жалеть, но нельзя не отворачиваться от зла. —

С Таней разговор о воспитаньи занял до утра. — Они не люди.

Молочная сестра Авдотья боится войти. Ничего не хочет. Губернатора всё хочет, чтоб я заместил. 800 р. в месяц. —

Матв[ея] Егорова сноха — вдова в печальном платке, плачет. Ее избили.

Степан Матросов взаймы 15. —

В лесу Сергей Рез[унов] с снохой едут в чащу накосить травки. Жалуется на сына и 20 пудов купил.

Встал в 7. Немного лучше, голова свежа, читаю Meadows и хочу писать письма.

Написал Черткову, Юрьеву, Ге. Походил немного. Хотел косить Титу, но и слаб и совестно. Нет работы. Сережа сын приехал. Мне неловко с ним, но виноват не я. Ему страшно неловко, и это сообщается мне. Все поехали к Головиным. Дома я разговаривал с Seuron и Кашевской. Она пришла и изливала злобы. А я желал. Не спал до 5 часа от тоски.

Не встал рано от дождя. Пошел в 7. Уже косят. Отдал косу Ругину и целый день косил очень напряженно. Скосил всё. Было весело. Дьяков приехал, а прежде его Ур[усов]. Ур[усов] всё делает свои вычисления. Это возможно только при табаке. Очевидно, ему ничего не нужно, кроме упражнения своих сил. А приложение их правильное потеряно. Полудновали, я предложил кончившему есть и перекрестившемуся Степан[у] картоф[еля] с маслом. Он отказался, сказав, что сыт и что через силу есть — грех. Кабы все знали это?! Лег в 11, и нынче 12 И. Я. П. 89. встал в 8-м, проводил Дьякова. От Файнермана письмо, к[оторое] прочла С[оня] и к[оторое] очень огорчило ее. Он пишет о моем кресте, предвидя мои мучения в том, что я живу в таких условиях, к[оторые] мне противны и которые] я хочу и колеблюсь изломать. Противны да, но колебаний в том, чтоб изломать, нет, п[отому] ч[то] я знаю, что это как болезнь, старость, смерть, благие условия жизни моей, а потому и противность не болезненная, а крест, значение к[оторого] он не понимает. Крест значит неприятное, больное, тяжелое, несомое как неизбеж[ное], необходимое, от Б[ога] посланное и потому уж не неприятное, не больн[ое], не тяжелое, а такое, без к[оторого] бы б[ыло] не приятно, не ловко и не естественно. Это то же, что получить на спину неожиданную, непризнаваемую необходимой тяжесть, скажем в пуд (ведь это мука) или несение мешка с пудом муки для пищи своей и детей. 12-й час. Хотел пахать, но едва ли пойду.

Не пахал. Не помню, как провел вечер.

— Встал поздно. Обижаю Стр[ахова]. Держусь того, чтобы спрашивать себя при кажд[ом] поступке: перед людьми или перед Б[огом] делаю. Сейчас спросил себя о том, пишу ли здесь для людей или для Б[ога]. — Да, для Б[ога], но забываю это. Надо писать яснее и еще, еще правдивее. От Поши хорошее письмо с осуждени[ем]. Полезно мне б[ыло] то, что я, живя скверно, учу письмами. Это совсем правда. Думал:

Как живое космографическое представление получается только тогда, когда мы в воображении перенесемся на солнце, так живое представление о том, что мне делать (для исполн[ения] воли Б[ога]), чтобы поступать хорошо, получается только тогда, когда перенесешься в судящего тебя Бога. И это можно. Я пробовал. —

1-й час. Нынче приезжает еще какой-то кн. Вяз[емский]. Вот сейчас спросил себя, как смотрит Б[ог] на приезд Вяз[емского]. Для него я и Вяз[емский] одинаково важны или не важны, и он из нас и всех других делает свое дело. Ну вот мне и надо свое дело в общем исполнять наилучшим образом.

Чувствовал себя очень слабым, лежал. Вяземский путешественник, математ[ик], микрокефал, но серьезный. После обеда ходил купаться. Вечером с Стр[аховым] спор о русском. «Одно из двух: славяноф[ильство] или евангелие». Мы переживаем то ужасное время, о к[отором] говорил Герцен. Чингис-хан уже не с телеграфами, а с телефонами и бездымным порохом. Конституция, известные формы свободы печати, собраний, исповеданий, всё это тормаза на увеличение власти вследствие телефонов и т. п.

Без этого происходит нечто ужасное и то, что есть только в России. —

Спал лучше.

4 дня был болен. Буду вспоминать назад: Вчера 10-го было немного получше. С утра приехал Ч[ертков]. Очень мне мил. Я сказал ему кое-что, что дум[ал] утром. Целый день читал глупую, гадкую книгу Prévost и всякую дребедень. Был Журавов и крестьянин, к[оторого] сажают в тюрьму за меня. Написал ответ Фоминой.

9 Июля было хуже. Turner б[ыл] утром и уехал. Хороший, радостный разговор с Левой. Читал. Целый день. Между прочим, отвратительную статью вчерашнего еврея.

8 Июля. Было еще хуже, но я ходил. Был на покосе, распорядился. Утром разговоры с Стр[аховым] и Лаз[урским]. Вечером приехал еврей америк[анец]. Трудно любить еврея. Надо стараться. — 7. Я работал, возил сено и страшно тяжело было. В 3 приехал Turner. Говорил с ним о переводе и предисловии. Поправил письмо Kenworthy и отправил, написал еще кое-кому: Кудрявцеву, Кандидову, начал Количке, но не кончил. Таня разделала картины Ге. Одна испорчена. Две занозы были: Лева с своей болезнью и Андр[юша] своей глупостью и безнравственностью. Первая отчасти вынута третьегодняшним разговором.

За эти дни думал много, но не записывал и перезабыл. Помню следующее: 1) Прибавить к письму Kenwor[thy]. Один из признаков исполнения закона хр[истианское] единение. А мы все разбиты на партии, сословия, народы, веры, секты; партии: политические, экономические, литературные; сословия: богатых, бедных, интеллигентн[ых], народных, аристократов, vulgo; народы, племена: разных цветов — белых, черных, желтых...; разные правительства, веры, секты: христ[ианские], магом[етанские], еврейск[ие], будист[ские] и куча других, и еще в каждой секты. Как же тут основывать секты, Communion, не бояться этого, не бояться увеличивать разъединения. Напротив, главное наше дело: ломать все перегородки, отделяющие нас, держаться только того, что единит не только с христ[ианами], но с будист[ами], магометанами, дикими. В этом христианство.

2) По случаю мерзкой книги Prévost, к[оторый] тоже в предисловии рассуждает о нравственности, думал: (давно известно), что художник поучает не тому, чему хочет, а тому, чему может. То, что он победил в себе, что стало ueberwundener Standpunkt, то он может обличить, то, что он не только считает хорошим, но то, что он страстно любит, то только он может заставить полюбить. А не то, что ему вздумается. Это лучше всего доказывает то, что художник действует не доводом, а мимичностью, вызывая подражательность.

3) Целей искусства две: одна — животная игра, плясать, как теленок, петь, как птица поет, развлекать сказ[ками], как развлекали сказочники, и другая, человеческая — двигаться вперед и этим содействовать движению людей к установлению Ц[арства] Б[ожия]. И потому есть две точки зрения на искусство, к[оторые] обыкновенно смешиваются: животная и человеческая, и с животной точки зрения можно судить только про животное иск[усство], а с человеческой можно судить про то и другое. И с человеческой животное хорошо только тогда, когда оно содействует требованиям человека. Когда же оно не содействует, но и не противоречит, оно безразлично, когда же противодействует, оно дурно.

Из этого смешения происходят все недоразумения об искусстве; человек с животн[ой] точки зрения судит об искусстве человеч[еском] или об искусстве, противодействующем челов[еческим] целям, и т. п. в разных перемещениях.

Левина повесть плоха. Амиель хорош. Где он говорит о том, зачем надо было страдать Иову. Много хорошо думал об изложен[ии] веры, думал именно вот что, это:

4) Нужно, чтобы это б[ыло] христианское учение истины, доступное всем народам. И ясны три момента: 1) Отчаяние от мирской жизни, от недостижимости цели блага, 2) сознание своего положения доверенного лица, посланника, к[оторому] поручена величайшая драгоценн[ость], искра божия, к[оторую] надо разжечь, и 3) сознание того, что то, чего был лишен и что приводило в отчаяние, то опять дано, «приложится», и вместо отчаяния — радость.

Теперь 1-й час, иду завтракать. Чувствую себя гораздо лучше. Помоги мне, Господи, делать дело Твое — в себе.

(Буду продолжать.)

XII. Так что люди знают две жизни и приписывают два различных значения слову «жизнь». Одно значение есть понятие движущейся, отделенной от всего остальн[ого] материи, признаваемой человеком собой, и второе — неподвижное, всегда равное себе, духовное существо, к[оторое] человек признает собою.

XIII. Понятия эти кажутся различными, но в сущности тут не два, а только одно понятие: понятие сознания себя духовн [ым] существом, заключенным в пределы. Признание жизнью пространственн[oе] и временное существование отделенного существа есть только недодуманность. Сознание себя отделенным от Всего существом возможно только для духовного существа. Духовное же существо не может быть ни пространственн[о], ни временно. И потому признание всею жизнью матерьяльное временное существование человека есть только ошибка мысли, — есть признание части за целое, — последствия за причину, есть такая же ошибка мысли, как признание силою, движущею колесом мельницы, падающую струю воды, а не реку.

XIV. Различие же между признанием жизнью духовного неизменного начала, а не проявления его в тех пределах, в к[оторыхъ] оно находится, очень важно и всегда было делаемо всеми религиозными учителями. На этом разъяснении различий двух понятий жизни основано учение евангелия об истинной жизни: жизни духа, и ложной жизни — жизни плотской и временной.

XV. Важно это разъяснение п[отому], ч[то] из сознания обмана ложной жизни и сознания истинно[й] вытекает руководство жизни людей, вытекает то учение добра, правды и любви, к[оторое] дает наибольшее благо человечеству.

XVI. Из сознания истинной жизни в духовном сознании вытекает все то, чтò называют добродѣтел[ью] и чтò дает наибольшее благо людям. Из этого сознания вытекает то, чтò составляет основу всех добродетелей: вытекает любовь, т. е. признание собою жизни всех существ мира, и для исполнения требований любви из этого же сознания вытекает самоотвержение, воздержание, бесстрашие, вытекает усиленное, уясненное требование того, чтò мы называем совестью, чтò есть не чтò иное, как сознан[iе] своей духовности.

XVII. Человек, познавший свою жизнь, подобен (кажется, так говорит Паскаль) человеку, рабу, кот[орый] вдруг узнает, что он царь.

(Писано 11 Іюля 1903. Здоровье лучше.)

Все не хорошо писано, но получш[е].

Все письма сочувствия о статье Н[е] М[огу] М[олчатъ]. Очень приятно. Нынче чувствую себя очень хорошо. Приезжала Т[аня]. Менее близк[а], чем думал. Все пропасть народа. Нынче Бутурл[инъ], Беркенгейм, М[ихаилъ] С[ергѣевичъ]. Думал очень, очень хорошо

1) Вчера еще о том, что чувствую возможность жизни, вполне руководимой одной любовью. Начинаю понимать возможность того, чтобы, сходясь с людьми, не переставая помнить о том, что нужно другому, а не мне: помнить, что интерес жизни должен быть не «я», а «ты», или ОН. Возможно, возможно.

2) О непротивлении злу: те, кто, признавая какую бы то ни б[ыло] нравственность, находят, что нельзя всетаки допустить закон непротивления, совершенно подобны тому человеку, к[оторый] в математике допускал бы равенство квадрата гипотенузы сумме квадр[атовъ] катетов или еще подобн[ые] математ[ическiе] выводы и между тем говорил бы, что признание прямой линии кратчайшим расстоянием между двумя точкам[и] всетаки парадоксально и преувеличенно. Подобны п[отому], ч[то] как вся геометрия не может существовать без положения о том, ч[то] прямая есть и т. д......., так и никакая нравственность не может существовать без положения о любви, включающей в себя непротивление. А всякое нравственное учение основано на любви.

Нынче оч[ень] хорошо доканчивал о Науке. Ездил с Оничкой к Чертковым. У нас Денисенки, к[оторые] мне оч[ень] приятны. Сейчас Леночка рассказала мне историю Веры. Я рад б[ыл] узнать.

Вчера тоже писал письма вечером, а потом О Н[ауке] и, главное, каже[тся], кончил Е[диную] 3 [аповедь] и письма. — Третьего дня помню только, что ездил верхом. Не помню. Устал. Решил ехать в Штокгольм. На душе хорошо.

1) В первый раз ясно понял все значение смирения для жизни, для свободы, радости в ней.

2) Я плох и плохо прожил, не умел и не осилил устроить жизнь хорошо. Но, если ясно понял так, как, мне кажется, другие не понимают, не зло — ошибки жизни, какже мне, хоть в уплату за свою дурную жизнь не сказать этого. Может быть, кому нибудь и пригодится.

3) Я не ожидал того, что, когда тебя ударят по одной, и ты подставишь другую, что бьющий опомнится, перестанет бить, и поймет значение твоего поступка. Нет, он напротив того, и подумает, и скажет: вот как хорошо, что я побил его. Теперь уж по его терпению ясно, что он чувствует свою вину и все мое превосходство перед ним.

Но знаю, что несмотря на это, всетаки лучшее для себя и для всех, что ты можешь сделать, когда тебя бьют по одной щеке — это то, чтобы подставить другую. В этом «радость совершенная». Только исполни. И тогда за то, чтò кажется горем, можно только благодарить.

Жив ели ели. Ужасная ночь. До 4 часов. И ужаснее всего б[ыль] Л[евъ] Л[ьвовичъ]. Он меня ругал, как мальчишку и приказывал итти в сад за С[офьей] А[ндреевной]. Утром приехал Сергей. Ничего не работал — кроме книжечки: Праздность. Ходил, ездил. Не могу спокойно видеть Льва. Еще плох я. Соня, бедная, успокоилась. Жестокая и тяжелая болезнь. Помоги, Г[оспо]ди, с любовью нести. Пока несу кое как. Ив[анъ] Ив[ановичъ], с ним о делах. Теперь 11 часов. Ложусь.