8 января 1900 года

Вечер. Несколько дней ничего не делал. Письмо Духоб[орамъ] оставил и исправлял только статью о 36-часов[ом дне]. Нынче подвинулся к окончанию. Здесь Маш[а]. (Вот хотел о них писать и остановился, п[отому] ч[то] они прочтут). Мне хорошо на душе, несмотря на то, что здоровье подорвано. Потуги смерти, т. е. нового рождения. Не могу смотреть на них иначе. Особенно когда болен, и чем больнѣ[е], тем яснее и спокойнее. Сейчас простился и уехал Стасов. Образцовый тип ума. Как хотелось бы изобразить это. Это совсем ново.

Нынче известие из Сызрани. Больно за Сер[ежу]. — Записать немного.

1) Читаю газеты, журналы, книги и все не могу привыкнуть приписать настоящую цену тому, что там пишется, а именно: философия Ничше, драмы Ибсена и Метерлинка и наука Ломброзо и того доктора, к[оторый] делает глаза. Ведь это полное убожество мысли, понимания и чутья.

2) Читаю о войне на Филипинах и в Трансвале и берет ужас и отвращение. Отчего? Войны Фридриха, Наполеона были искренни и потому не лишены были некоторой величественности. Было это даже и в Севастоп[ольской] войне. Но войны Амер[иканцевъ] и Англич[анъ] среди мира, в кот[оромъ] осуждают войну уж гимназисты, — ужасны.

3) Нынче вспомнил неприятное словеч[ко], сказанное обо мне Сер[ежей], и мне стало тяжело. — Когда от чего-нибудь становится тяжело, это верный признак, что ты живешь для похоти или для славы людск[ой], а не для служения Богу Вспомни[лъ] это, откинул ложную цель, открыл настоящую, единственную и сейчас стало легко.